Олег Лекманов – Лицом к лицу. О русской литературе второй половины ХХ – начала ХХI века (страница 29)

Изматывающая борьба с окружающим миром многое определяла в поступках Мандельштама в течение всей его сознательной жизни. Еще важнее, что эта борьба оставила следы в его стихах, и особенно в прозе.

Впервые в полный голос тема обиды на современников и одиночества среди людей прозвучала у Мандельштама в стихотворении 1910 года, которое напрашивается на сопоставление с процитированным мною чуть выше фрагментом из письма юного поэта Волошину:

Из омута злого и вязкого

Я  вырос, тростинкой шурша, И  страстно, и  томно, и  ласково Запретною жизнью дыша. И  никну, никем не замеченный, В  холодный и  топкий приют, Приветственным шелестом встреченный Коротких осенних минут. Я  счастлив жестокой обидою, И в  жизни, похожей на  сон, Я  каждому тайно завидую И в  каждого тайно влюблен[229].

А затем эта тема возникала в поэзии Мандельштама еще как минимум трижды.

В стихотворении «Песенка» (1913?):

У  меня не  много денег, В  кабаках меня не  любят, А  служанки вяжут веник И  сердито щепки рубят. Я  запачкал руки в  саже, На  моих ресницах копоть, Создаю свои миражи И  мешаю всем работать[230].

В стихотворении «С миром державным я был лишь ребячески связан…» (1931):

С  миром державным я  был лишь ребячески связан, Устриц боялся и  на гвардейцев глядел исподлобья  — И  ни крупицей души я  ему не  обязан, Как я  ни мучал себя по  чужому подобью. <…> Чуя грядущие казни, от  рева событий мятежных Я  убежал к  нереидам на  Черное море, И  от красавиц тогдашних, от  тех европеянок нежных Сколько я  принял смущенья, надсады и  горя![231]

И в стихотворении «Еще далёко мне до патриарха…» (1931):

Еще далёко мне до патриарха, Еще на  мне полупочтенный возраст, Еще меня ругают за  глаза На  языке трамвайных перебранок, В  котором нет ни  смысла, ни  аза: Такой-сякой! Ну  что  ж, я извиняюсь,  — Но в  глубине ничуть не изменяюсь…[232]

Однако в целом для мандельштамовской поэзии тема его взаимоотношений с современниками осталась периферийной. Мандельштам имел все основания в стихотворении 1937 года спокойно и уверенно обращаться к себе самому:

В роскошной бедности, в  могучей нищете Живи спокоен и  утешен  — Благословенны дни и  ночи те, И сладкогласный труд безгрешен[233].

А вот в написанной в 1927–1928 годах, в период поэтической немоты, повести Мандельштама «Египетская марка» тема конфликта с современностью становится едва ли не центральной. Если взглянуть на повесть под интересующим меня сейчас углом, ее даже можно назвать терапевтической.

Главным героем «Египетской марки» Мандельштам сделал своего шаржированного двойника, который изображается так: «Жил в Петербурге человечек в лакированных туфлях, презираемый швейцарами и женщинами. Звали его Парнок» (II, 275). Далее в «Египетской марке» эта тема развивается с явными автобиографическими проекциями:

Есть люди, почему-то неугодные толпе; она отмечает их сразу, язвит и щелкает по носу. Их недолюбливают дети, они не нравятся женщинам. Парнок был из их числа (II, 283).

И:

Мальчиков снаряжали на улицу, как рыцарей на турнир: гамаши, ватные шаровары, башлыки, наушники. <…> Первое разобщение с людьми и с собой и, кто знает, быть может, сладкий предсклеротический шум в крови, пока еще растирае мой мохнатым полотенцем седьмого года жизни, – воплощались в наушниках; и шестилетнего ватного Бетховена в гамашах, вооруженного глухотой, выталкивали на лестницу (II, 294–295).

Важнейшим авторским жестом становится в «Египетской марке» демонстративное отделение себя от персонажа. Сначала – в форме страстного призыва, обращенного к Создателю:

Господи! Не сделай меня похожим на Парнока! Дай мне силы отличить себя от него (II, 287).

А затем, в финале «Египетской марки» в форме радостной констатации:

Какое наслаждение для повествователя от третьего лица перейти к первому! Это все равно что после мелких и неудобных стаканчиков-наперстков вдруг махнуть рукой, сообразить и выпить прямо из-под крана холодной сырой воды (II, 303).

Наверное, можно сказать, что в «Египетской марке» Мандельштам изживает Парнока в себе с помощью творчества. У него получается не только взглянуть на себя и свои мучительные взаимоотношения с современниками со стороны, но и насмешливо описать их, как взаимоотношения с современниками другого человека, а точнее – «человечка в лакированных туфлях».

Если в «Египетской марке» Мандельштам отрекается от Парнока в себе, в «Четвертой прозе», созданной в 1930 году, он намеренно отказывается от третьего лица, встает в позу человека, «почему-то неугодного толпе», и растравляет свой конфликт с современниками (в первую очередь, с писателями). Здесь вновь возникает болезненная для Мандельштама тема трудных взаимоотношений с обслуживающим персоналом («Меня ненавидела прислуга в Цекубу за мои соломенные корзины и за то, что я не профессор» (II, 349)) и вороватости, только на этот раз поэт сам вызывающе признается: «Я брал на профессорских полочках чужое мыло и умывался по ночам, и ни разу не был пойман» (II, 349).

Отсутствие коммуникации между Мандельштамом и его современниками в «Четвертой прозе» выражено броской формулой: «Я китаец – никто меня не понимает» (II, 350), а сами эти взаимоотношения уподоблены судебному процессу:

Нет, уж позвольте мне судиться! Уж разрешите мне занести в протокол… Дайте мне, так сказать, приобщить себя к делу! Не отнимайте у меня, убедительно вас прошу, моего процесса! Судопроизводство еще не кончилось и, смею вас заверить, никогда не кончится (II, 353).

С «последней прямотой» Мандельштам реагирует в «Четвертой прозе» и на то окарикатуривание его образа современниками, о котором я писал выше:

С каждым годом я все прожженнее. Как стальными кондукторскими щипцами, я весь изрешечен и проштемпелеван собственной фамилией. Когда меня называют по имени-отчеству, я каждый раз вздрагиваю. Никак не могу привыкнуть: какая честь! (II, 357)

Таким образом, на свидетельские показания современников о личности Осипа Мандельштама, можно взглянуть и как на сырье для комментария к стихам и прозе поэта.

О книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы»

[234]