Олег Лебедев – Нефритовый голубь (страница 3)
Вот вам, господа, верное доказательство того, что природа человеческая являет собой труднопостижимую для рационального осмысления субстанцию…
Мы расправились с бутылками, французским сладким печеньем, швейцарским горьким шоколадом, которые предусмотрительно прихватил Котов, и после этого почувствовали себя здорово уставшими. Оттого и решили немного отдохнуть, набраться сил для грядущей забавы. Так и продремали почти до полудня. Когда же проснулись в знойной дневной жаре, то стрелять в уток уже расхотелось, да и я торопил спутников возвращаться в Москву. У меня, кроме охоты, имелись и другие дела, намеченные на тот день.
Возле станции Котов как-то незаметно отстал от нас. Мы собирались было пропустить поезд, когда он снова возник в поле зрения. В руке держал двух убитых уток:
– Купил у мужика, здесь, возле станции, – пояснил Женя, глядя куда-то в сторону. Затем он взял с нас слово чести не говорить никому о том, каким путем птицы попали в охотничьи сумки. Мы с Иоганном Карловичем любезно дали слово товарищу.
В самом деле, не могли же мы, опытные охотники придти домой с пустыми руками! Мужское самолюбие, в конце концов, чего-нибудь да стоит.
***
На вокзале мы с Женей распрощались с крестным: Иоганн Карлович отправился в редакцию, чтобы поработать в тишине выходного с рукописями. Дел в журнале накопилось немало, а дома крестный чувствовал себя далеко не всегда уютно.
Являясь человеком по природе своей замкнутым, он был обременен многочисленной семьей, члены которой просто не давали ему остаться наедине с собой. Поэтому иногда Иоганн Карлович предпочитал даже ночевать в конторе. Так, как я догадывался, он намеревался поступить и на сей раз.
Мы же пошли к Котовым: я непременно хотел видеть Мари сегодня. По пути заглянули в недорогую, но приличную чайную, находившуюся на Охотном ряду, где выпили по кружечке бодрящего солодового кваса: после экспедиции на природу у обоих возникло сильное тяготение к этому освежающему напитку.
А затем отправились в Замоскворечье, где в гостеприимном купеческом доме Котовых нас ждали душистый цейлонский чай с пирогами и радушные хозяйки – мать и дочь, которые не могли скрыть своего искреннего восхищения перед нашими добытыми на берегах Клязьмы трофеями.
Мари, правда, смею полагать, обрадовали не столько дохлые утки, сколько визит вашего покорного слуги. Вскоре ее мама Александра Павловна пошла распорядиться насчет дичи, а неизменно деликатный Женя, благожелательно подмигнув мне, отправился в сад чистить оружие.
Мы с Мари остались наедине. Поскольку среди читателей моей рукописи будут, в основном, люди юные, да еще и живущие в распутной Америке, где даже молодежь из некогда строгих протестантских семей постоянно занимается на вечеринках петтингом, я должен сразу расставить точки над «i». Единственное, что мы позволили себе, так это сесть рядышком на диван и взяться за руки. Счастливые мгновения…
Ах, жаль, время порой летит очень быстро!
К восьми часам вечера мне надо было вернуться домой. Неотложные семейные дела требовали присутствия. Я запечатлел на нежной бархатной щечке Мари жаркий поцелуй, заглянул на кухню, распрощался с Александрой Павловной, которая как раз строго отчитывала деревенскую девушку, служившую у Котовых, за какую-то вопиющую небрежность, и двинулся восвояси.
Проходя через сад, узрел Котова. Он безмятежно спал, развалившись на самом дорогом и удобном гамаке из тех, которые продавались тогда в Москве. Гамак тот был сделан из белой кокосовой веревки и сплетен таким образом, что не имел неудобных для ищущего расслабления человеческого тела узлов. Искренне позавидовав милому другу, я поспешил в свой безрадостный из-за тирании зятя дом.
***
Постоянные ссоры с мужем, его бесконечные придирки, частые, вспыхивающие нежданно-негаданно скандалы дурно сказались на нервах моей сестры. Эльза курила больше обычного, рассеянно бродила по комнатам, напевая вполголоса мелодии Брамса. В разных уголках дома мы обнаруживали оставленные ею пустые коробки из-под папирос «Осман». Она плохо спала, самые незначительные неприятности становились для нее причинами глубокого расстройства.
Целых два месяца Эльза по моему совету пила санатоген Бауэра. Средство это рекламировалось в нашем журнале, и если верить отзывам людей, принимавших его (которые мы также публиковали), «являлось лучшим для укрепления как нервов, так и всего организма». Я специально ходил за флакончиком снадобья в Кривоколенный переулок, где находился склад фирмы, и где можно было быть уверенным, что покупаешь настоящий, а не поддельный бауэровский санатоген.
***
Кстати, вы заметили, как точно и полно я описываю товары, коими пользовались мы в 1914 году? Позанимайтесь рекламой столько, сколько я: не только через 30 лет, но и через все 50 будете помнить качества той или иной вещи из тех, с которыми приходилось когда-то иметь дело по долгу службы. Впрочем, как раз особенности рекламного дела вовсе и не требуется объяснять молодым русским, живущим в Америке.
Но я все-таки счел нужным вставить данную ремарку на тот случай, если когда-нибудь – чем черт не шутит! – моя рукопись будет издана в СССР, где люди вовсе не знают, что представляет собой работа в рекламном деле, что такое реклама вообще. Они, например, ведать не ведают, что иногда реклама может обманывать, а я всегда учитывал такую возможность. И санатоген Бауэра только подтвердил лишний раз мои оправданные опасения. Препарат нисколько не улучшил самочувствие моей сестры, да и настроение ей не поднял.
Приняв с трогательной кротостью эту печальную реальность, Эльза обратилась к другим способам поправки здоровья. После семейного совета, состоявшегося несколько дней тому назад, было решено отправить ее на прием к доктору индусской философии и египетских тайных наук, могущественному целителю болезней души и тела пророку Али Магомедду.
– Наверняка Магомедд поможет нашей девочке, – надеялся папа.
– Пускай посмотрит Эльзу, тем более что он и берет не так много, – резонно заметила мама.
– Пророк этот наверняка шарлатан. Но если вы все так уповаете на него… Что ж, я не против, – высказался последним Подгорнов.
***
Али Магомедд… Никто не знал, что он за человек, откуда прибыл в Россию, но очень многие москвичи почему-то фанатически верили в его способность избавить людей от всевозможных недугов. Желающих попасть к Али было хоть отбавляй, в его приемной постоянно толпился народ. Но я, благодаря личным связям с секретарем пророка, дававшим объявление о чудодейственных способностях Али в нашем журнале, устроил все так, что моей сестре не пришлось долго ждать приема.
На днях мы с Эльзой посетили вторую контору пророка, которая находилась во Вспольном переулке и предназначалась для обслуживания людей очень и очень состоятельных. О ее существовании подавляющее большинство клиентов просто не знало. За исключением, конечно, богатеев и тех, у кого не было много денег, но сложились особо доверительные отношения с секретарем Али.
Там я и записал сестру на прием.
***
В тот день нам предстоял визит к пророку. Время он назначил довольно позднее – 8 часов вечера.
Я, по своей природе человек скептического склада, не очень уповал на могущество «целителя», но радовался одному: хотя бы вытащу Эльзу из дома, где ей так тяжко, избавлю ее на пару часов от общения с мужем. К сожалению, мои надежды на то, что сестра сможет немного развеяться, не оправдались. За ужином Михаил Александрович объявил о решении сопровождать жену к Али Магомедду:
– Я, пожалуй, пойду с вами. Посмотрю, что это за пророк такой, на которого моя супруга тратит мои деньги, – сказал полковник.
В назначенный час мы трое уже были в просторной, без окон комнате, освещенной неяркими желтыми светильниками и украшенной пушистыми восточными коврами, лежащими на полу и закрывающими стены. Здесь пророк принимал страждущих его помощи.
Выглядел Али Магомед, можно сказать, величественно: высокий, одетый в дорогой персидский халат с изображенными на нем яркими экзотическими цветами, на голове – здоровенная белоснежная чалма, на которой был укреплен крупный ослепительно сверкающий бриллиант. Лицо пророка, казалось, состояло только из огромной, тщательно расчесанной черной бороды, крючковатого носа с вывернутыми ноздрями и больших, слегка выпученных карих глаз, чей пронзительный взор самой природой своей призван был пробуждать отчаянный страх у простых смертных.
На меня, однако, Али не произвел сильного впечатления. Я обратил внимание на то, что азиатские туфли его, вышитые золотом и серебром, происхождением явно из кустарных мастерских одного из наших постоянных рекламодателей – оборотистого казанского промышленника Абдулакадира Сегадиева. А разве настоящий восточный маг, выходец с таинственного Тибета, коим напыщенно именовал себя Али, станет покупать туфли, изготовленные в стране временного пребывания?
«Нет, – трезво рассудил я, – у подлинного мага или, допустим, пророка все должно быть оттуда, с высокогорного Тибета, или, на худой конец, из далекой, экзотической Индии».
Поразмыслив немного, я пришел к грустному для перспектив улучшения здоровья сестры выводу: Али был аферистом. Причем, скорее всего, не самого высокого пошиба.