Олег Куваев – Тройной полярный сюжет (страница 25)

Анютка встала, оглянулась в дверях на Сашку. Каблуки застучали по коридору. Сашка размотал бинт с лица. Вынул из-под подушки очки. В зыбком тумане плавали белые стены. Даже в очках теперь он почти ничего не видел. Сашка сгрёб с тумбочки лекарства. Подумал и поставил их на место. Сел на койку и стал ждать.

Анютка бежала по посёлку мимо деревянных домов, спящих на тротуарах собак. Из-за дальних домов со взлёта пошёл вверх оранжевый самолёт. Она остановилась, посмотрела на него и побежала дальше.

Витя Ципер в кожаной куртке с неизменной своей улыбкой появился в палате.

– Такие дела, – сказал Сашка. – Выручай.

– Всё, что можно.

– Раздобудь мне одежду. Возьми у кого-нибудь из ребят. Будем сбегать из больницы.

– А цель? – спросил Витя Ципер.

– Бога нет? Как считаешь?

– Вроде бы нет. А что?

– А райисполком есть. Понял? И отдел народного образования тоже, – тихо ответил Сашка.

– Полежать бы тебе, – осторожно сказал Витя Ципер.

– Я полежу. Сколько надо, столько и полежу. Но надо всё обусловить. У тебя деньги есть?

– Есть. Сколько тебе?

– Полтинник. Буханку чёрного хлеба купить. Представь себе, что в тундре я его во сне видел. Черняшку. Черняшку и липы. А больше ничего не видел.

Было ещё темно. На востоке небо уже окрасилось в светло-лимонный цвет, но в посёлке, между домами, ещё держалась темнота. Сашка вышел на крыльцо. Было тихо. Сашка сошёл с крыльца и подошёл к умывальнику во дворике. Рядом стояло ведро. Сашка пощупал корочку льда на ведре, пробил её кулаком и налил воды в умывальник. Стянул с себя рубашку. Он долго плескался, потом тёр себя полотенцем.

Взбалмошная гусиная стая подлетела к посёлку, в тревожных трубных звуках разбился строй, потом гуси взмыли вверх, выстроились и пошли дальше, тяжёлые и уверенные птицы. Сашка стоял с полотенцем через плечо, пока не затих последний гусиный крик.

…По посёлку он шёл, держа в руке короткий прутик и похлопывая им бездельно по тротуару. Трудно было угадать в нём слепого человека. Разве что по неестественно прямой фигуре и излишне чёткому шагу.

Был класс. Ребячьи глаза осмотрели Сашку. На доске висела карта полушарий. Как бы поправляя карту, Сашка ощупью нашёл один край карты, другой. Повернулся к классу.

– Прежде чем мы будем изучать, что такое горизонт, как велика Земля и сколько материков, я хочу сказать вам о географии. Это лучшая из наук, потому что эта наука о чудесах.

– Как фокусы? – спросил белобрысый мальчишка.

Конопатый отчаюга с выбитым зубом, не отрывая от Сашки обожающих глаз, влепил белобрысому локтем в бок.

– Мы узнаем с вами о людях, которые ходят босиком по раскалённым углям, о реке Амазонке, где живут интересные рыбы пираньи, о летучих мышах величиною с собаку, о водопадах, горах, пустынях и льдах.

Для вас вся карта мира состоит из белых пятен, загадок и тайн. Таким образом, мы с вами отправимся в великие и опасные путешествия по земле, и в этом есть смысл географии…

Прошло время, и наступил день, когда весь Ленинград встречал дизель-электроход, доставивший домой очередную антарктическую экспедицию.

Была толпа на причале, вечно волнующий миг швартовки, были объятия, шампанское, слёзы, и поцелуи, и смех.

Встреча развеяла на какое-то время продутую антарктическими ветрами дружбу, и Васька Прозрачный спускался по трапу один, ибо никто его не встречал и не мог встречать.

Полтора года полярной жизни сделали жёстче его лицо, исчезла деревенская его припухлость, и тем более выделялись глаза его, наполненные изумлением перед миром.

Зимовка и антарктическая работа убрали лишнее и оставили основное.

Он успел загореть во время перехода через тропики, успел «прибарахлиться» во время захода в Танжер и Касабланку, и теперь это был загорелый крепыш Васька Прозрачный в сногсшибательном костюме, плащ через руку, в другой чемоданчик, – всегда он был лёгким, не отягощённым собственностью человеком.

Он растерянно покрутился среди обнимающихся, целующихся, тараторящих людей и пошёл к выходу.

– Вась, Василий! – крикнул ему вслед бородач, обнимающий за плечи старушку-маму. Но Прозрачный сделал вид, что не слышит.

Он остановил такси. Сел на переднее сиденье рядом с водителем.

– Поедем в аэропорт.

Пожилой таксист окинул его привычным взглядом, тронул машину с места.

– С Антарктики?

– Оттуда.

– И в Ленинграде задержаться не хочется?

– Ещё вернусь, – широко улыбнулся Васька. – Кореш у меня из связи ушёл. Найду и вернусь вместе с ним.

Он вытащил из кармана шикарные сигареты, вздохнул и спросил:

– «Беломорчика» не найдётся? Фабрики Урицкого.

Шофёр протянул пачку «Беломора».

– Возьми себе!

От Васькиных сигарет шофёр отказался:

– Ты это тоже оставь. Оставь при костюме. Такой костюм требует.

– Механик Лев Клавдиевич уговорил. Ты, говорит, должен быть современным человеком, Прозрачный. Ты, говорит, на переднем фронте науки.

Васька сидел у Никодимыча.

– Писал, – сказал Никодимыч. – Писал и теперь пишет.

Он достал с книжной полки какой-то толстый научный том. Мелькнула надпись: «Никодимычу от верного ученика».

В томе были запрятаны замызганные конверты.

– От Лены прячу, – пояснил Никодимыч. – Она тут уборку по временам затевает.

– Так, – сказал Васька. – А прятать зачем?

– Он ослеп. Совершенно ослеп. Преподаёт географию за полярным кругом. Он, видишь ли, убеждён, что Лене лучше забыть про него.

– Понятно. – Васька налил в рюмки ещё коньяка.

Они сидели по-домашнему в тесной комнате Никодимыча и толковали, положив локти на стол.

– А вы как считаете? – спросил Прозрачный.

– Я ведь уже не тренер. Ушёл. Решил, что взгляды мои устарели. И потому не могу вмешаться. Может быть, если бы я раньше ушёл, Сашка бы не ослеп. Хотел я красиво уйти с горнолыжного горизонта. Оставить после себя.

Васька отодвинул свою рюмку и встал.

– Вот что, я их сведу. Разлетелись шестерёнки, но я их сведу.

– Как? – спросил Никодимыч.

– Отпуск четыре месяца. Денег хватит. Я её в мешок посажу и…

– А надо?

– Не знаю. Я не умом. Я движением души буду действовать. Где адрес Лены? И какой к ней подход?

– Никакого, – сказал Никодимыч. – Скажи, что адрес Сашки тебе известен. Билет помоги купить.

– Я сам с ней полечу. Для присмотра за этими дурачками.

– Таких девушек нет, Вась, – сказал Никодимыч. – Или очень немного.