Олег Курылев – Спасатели, или Убить фюрера (страница 4)
– Это система «парлай», – шептал на ухо даме один из зрителей, изображая из себя специалиста.
Иногда Овчинников выигрывал, даже довольно крупно, и возле него скапливалась внушительная груда монет и банкнот. В таких случаях он шел на риск, поднимая ставку до предельной и играя сдвоенные или строенные номера. Количество денег возле него сразу уменьшалось, и он снова переходил к колонкам и дюжинам, ни разу, однако, не опустившись до «чета – нечета» или «красное – черное».
– Семнадцать, черное, – неожиданно громко произнес русский, звякнув по соответствующей клетке таблицы высокой стопкой золотых монет.
– Восемнадцать, красное, – сдавленным голосом тут же выкрикнул Савва и, протискиваясь к бортику стола, неуклюже протянул свои деньги.
– Faites vos jeux.
Засверкала крестовина, в наступившей тишине тягуче запел свою песню костяной шарик. Потом он запрыгал по лункам, теряя скорость и приближая момент развязки. Наступила тишина. Каратаев стоял у противоположного конца стола и не мог рассмотреть всех нюансов этой скачки. Он скользнул взглядом по равнодушному лицу Овчинникова, и что-то вдруг привлекло его внимание. Посмотрев чуть ниже, Савва увидел, что возле высокого борта стола перед русским лежит еще целая кипа монет и ассигнаций.
– Черт! – прошептал Каратаев, уже начиная подозревать неладное.
– Двадцать четыре, черное, – объявил крупье, забирая и ставку Овчинникова, и семь серебряных двадцатиталеровиков Каратаева.
– Черт, – вторично прошептал Савва.
Самое обидное, что на его проигрыш никто даже не обратил внимания, словно играл здесь только один Овчинников.
– Семнадцать, черное, – снова произнес худощавый человек в темно-синем сюртуке и опять поставил на несчастливую клетку.
По всему было видно, что он уже устал и нервничает. В тактике его действий не было совершенно никакой логики. Только упрямство раздосадованного богатея.
В это время к нему наклонился один из стоявших рядом офицеров и что-то прошептал на ухо. Овчинников поднял голову и посмотрел на большие часы на стене. Он снова о чем-то пошептался с офицером, сделал рукой знак, привлекая внимание крупье, уже собравшегося объявить об окончании приема ставок, и начал выкладывать все остававшиеся у него деньги на клетку «17 черное».
– Туда же.
Возникло явное оживление. Повернув голову, Савва заметил, что на некотором удалении позади зрителей замерли официанты с полными подносами в руках. Они почувствовали приближение развязки и знали, что потребуется от них в следующую минуту – независимо от результата игры.
– Faites vos jeux.
В который раз закрутилась вертушка, запрыгал костяной шарик.
– Восемнадцать, красное, – невозмутимо произнес крупье под вздох толпы.
Надо же, он ошибся всего на одну лунку! Все посмотрели на проигравшего. Тот улыбнулся, встал, подал знак, и официанты с подносами, плотно уставленными фужерами с шампанским, сделали шаг к столу. Овчинников кивнул им, слегка поклонился публике и вместе с офицером стал пробираться к выходу. Десятки рук потянулись к дармовой выпивке, отталкивая уже все окончательно осознавшего Каратаева.
Он посторонился и молча наблюдал, как репортер берлинской светской хроники, ухватив бокал, отошел в сторонку. Поставив его на постамент какой-то статуи, журналист раскрыл свой блокнот и стал в нем что-то записывать. Казалось, этот тип был просто счастлив от всего произошедшего. «Скотина, – думал, глядя на него, Каратаев, – не мог нормально написать, что русский дважды ставил на семнадцать, черное…»
«Чертов идиот, – ругал он уже себя, возвращаясь домой. – Фраер, лох, придурок, профершпиливший (или как там у Достоевского) казенные деньги! Хорошо хоть за жилье вперед уплачено. Ну-у-у тупица!..»
Уже лежа на диване в своей комнате на Фридрихштрассе, он, несмотря на проигрыш, успокаивал себя: как бы там ни было, а газетная заметка все же сработала. Будь он сам чуточку повнимательнее, и такого прокола не случилось бы. А значит, еще не все потеряно.
«Однако что же теперь делать? – в десятый раз задавал он себе этот вопрос. – Осталось сорок восемь марок и мелочь. Так бездарно продуть все деньги! Нет, если так пойдет и дальше…»
Он вдруг вспомнил афишу, призывавшую публику на воскресные бега. «А что, – подумал Каратаев, – с моими копейками только это и остается».
Он проверил, заперта ли дверь, выключил свет и достал из кармана висевшего на стуле френча очечник. Через минуту Савва уже поставил перед поисковой программой компьютера задачу: выудить из декабрьских берлинских газет все, что касается бегов или скачек. Потом он отобрал данные за ближайшее воскресенье семнадцатого декабря. Скачки, как обычно, были прекращены еще осенью, а вот бега, невзирая на зиму и снег, продолжались, и в этот день действительно должны были состояться.
Савва выписал на клочок бумаги интересующие его данные, выключил компьютер и снова лег.
Весь следующий день он опять бродил по Берлину, стараясь приобщиться к ритму и стилю жизни последних лет Второй империи. Старательно запоминая названия улиц, вывески магазинов, расположение остановок общественного транспорта, Каратаев с особым вниманием приглядывался к людям. Вот группка ортодоксальных евреев в черных шляпах, бородах и пейсах толпится возле синагоги; вот студенты в каких-то чудных шапочках, звякая пристегнутыми к форменным шинелям короткими рапирами, шумной гурьбой вваливаются в пивную; вот полицейские вытянулись во фрунт вдоль тротуара и отдают честь проносящейся мимо карете с германским принцем крови, следом за которой, рассыпчато звеня подковами по каменной мостовой, летит на рысях эскорт черных прусских гусар.
Посещать заведения ему теперь было не по карману. В течение дня он перебивался пирожками и парой бутербродов с колбасой, а возвращаясь вечером домой, купил булочки и молоко на углу Маркграфен и Краузенштрассе. Лежа потом в своей комнате на тесном диване, он в который уже раз размышлял о странностях этого мира.
Каратаев понимал, что никто из его современников никогда не узнает, что с ним случилось. Отправка в прошлое агента-исследователя (агиса, как называли командированных в их институте) и его возвращение осуществлялись через одно и то же окно. Если же окно закрывалось, а агент к тому времени не возвращался, то он не возвращался уже никогда. Но самое интересное, что, сколько ни посылай в то же место и в то же время других агентов через новые окна, найти пропавшего они не могли. Более того, не могли обнаружить никаких следов его деятельности. На сей счет существовало множество теорий о всякой там многовариантности возмущенного прошлого.
Он снова вспомнил книжную иллюстрацию так называемого феномена независимости. На маленький необитаемый остров с единственной кокосовой пальмой в его центре в понедельник энного года посылается агент А. Через другое окно хронопортации туда же, но, скажем, днем позже – во вторник – посылают агента Б. Спрашивается: что будет на острове в среду? Ответ: никто толком не знает. Ясно одно – они не встретятся. Каждый из них будет жить под этой пальмой хоть год, хоть всю оставшуюся жизнь в полном одиночестве. Если А с горя вдруг спилит несчастное дерево, то Б этого никогда не заметит. Он так же будет сшибать с него кокосы, как и прежде. В свою очередь и А не обнаружит следов деятельности своего коллеги, хоть взорви тот над островом атомную бомбу. Если же с целью посмотреть, что там творится, к ним пошлют третьего агента, скажем, С (уже через третье окно), то он обнаружит там первоначальный покой и полное безлюдье. А вот хронопортация агента С через окно агента А приведет к их встрече. То же и в отношении окна агента Б. Таким образом, агисы, засланные в прошлое через одно и то же окно, оказываются в общем для них мире, а через разные – в разных. Такая вот получается загогулина.
Самая большая сложность в связи с этим состояла в том, что держать окно открытым можно было очень недолго, буквально несколько часов, после чего резко возрастают затраты энергии и наступает нестабильность. Через нестабильное окно назад может вернуться инвалид, дебил или, того хуже, непонятно что.
Но зато из феномена независимости вытекало одно величайшее следствие: никакие художества агисов в прошлом не могут повлиять на современность. Что бы они там ни натворили, в том времени, откуда они были хронопортированы, ровным счетом ничего не менялось. Как не менялось и ни в каком другом. Ведь обычных людей и все человечество в целом, живущее в любую конкретную эпоху, также можно рассматривать как группу агентов-исследователей, хронопортированных в прошлое через свое общее огромное окно, но со смещением в ноль секунд. Того, чего так боялись раньше – катаклизмов, связанных с парадоксами причины и следствия, – не происходило. Проникни на год или на сто лет назад банда террористов и взорви там хоть сто атомных бомб, последствия сказались бы только в их варианте. Там погибли бы люди и города превратились в руины, в других же эпохах и в настоящем времени (хотя понятие «настоящего» стало весьма условным) никто не заметил бы перемен.
Воскресное утро семнадцатого декабря выдалось солнечным, с легким морозцем. Путь до Мариендорфа оказался неблизким, так что пришлось потратиться на извозчика, вследствие чего у Каратаева осталось ровно сорок марок.