Олег Кудрин – Счастье цыганки (страница 4)
— Нет, Баро. Я оставила себе только обручальное кольцо да крестик. А остальное — прошу тебя, возьми, не отказывай мне.
— А откуда у тебя столько денег?
— Я продала многое из нашего семейного золота.
— Хорошо, Люцита, я тебя понимаю… — Баро принял не очень богатый взнос жены арестанта, он не мог этого не сделать. — Пойдем с нами…
— Нет. Вы идите, спасибо вам за все! А я тут останусь, вдруг еще раз посчастливится Богдана увидеть…
Баро и Кармелита только понимающе вздохнули и молча вышли из здания уголовного розыска. А Люцита устало опустилась на деревянную скамейку, смотря прямо перед собой — в крашенную масляной краской стену милицейского коридора.
Кармелита хлопотала в деннике у больного Торнадо. Расчесывала ему гриву, обнимала, целовала и все уговаривала коня хоть чуть-чуть поесть — он не брал в рот ни крошки уже два дня.
— Здравствуй, Кармелита… — В воротах конюшни неожиданно возник Астахов.
— Здравствуй…
Прав оказался покойный Максим. Время делало свое дело — отец и дочь, Астахов и Кармелита, медленно, но верно становились ближе друг другу, и девушка уже называла его на «ты».
— С ним что-то случилось? — спросил Николай Андреевич, кивая на Торнадо.
— Да вот, заболел. Ничего есть не хочет.
— Жалко его — такой красивый. А где остальные лошади — тут же целый табун был?
— В другую конюшню перевели. Отец распорядился… — Да уж, отцом Кармелита все равно называла Баро. Видно, все-таки не совсем прав был покойный Максим — не все под силу даже времени… — Отец распорядился других лошадей перевести, чтоб не заразились.
Помолчали.
— Как съездил в Лондон? — спросила Кармелита. — Удачно?
— Ну сказать, что удачно — это ничего не сказать! Великолепно! — Астахов был очень рад, что дочка перевела разговор на эту тему. Тут ему было что сказать. — Купил то, о чем полжизни мечтал!
— Поздравляю, очень за тебя рада!
— Приходи в гости — посмотришь картины, посмотришь, какое чудо я привез из Лондона!
— Спасибо, я обязательно приду. Вот только Торнадо немного поправится — и приду.
— А чем же он болеет? — И Астахов тоже погладил Торнадо по шее.
— Простыл.
— Как простыл?
— Ну а что ж, по-твоему, кони простудиться не могут? Сашка говорит — ринопневмония. Это то же самое, что у людей — воспаление легких.
— Сашка — это кто, ветеринар?
— Нет, бери выше! Сашка — это цыган, конюх, лучше любого ветеринара!
— Да, серьезно ты заболел, дружок!.. — Астахов еще раз потрепал Торнадо по холке. — Знаешь, Кармелита, я хочу немножко поднять тебе настроение. Я привез тебе из Лондона подарок.
Астахов протянул дочери маленькую коробочку — точно такую же, какую получила и Олеся.
— Ух ты! — Кармелита достала из коробочки колечко с бриллиантами.
— Нравится?
— Очень… — Но вдруг она закрыла коробочку и протянула ее Астахову обратно. — Я не могу принять такой дорогой подарок.
— Почему, Кармелита? Разве я не имею права сделать своей родной дочери такой подарок, который хочу?
Девушка ничего не отвечала.
— Кармелита, — Астахов заговорил по-другому, нежнее, искреннее, — это кольцо называется «Звезда счастья»… Я, когда его увидел, сразу же подумал о тебе. И я хочу, чтобы оно было твоим. Возьми его, пожалуйста, не обижай меня…
Девушка никак не могла решиться, но потом все же взяла подарок.
— Спасибо, — сказала она почему-то шепотом. — Если честно, то я таких красивых никогда не видела!
— Я рад, что тебе понравилось. Кармелита, я хочу, чтобы с этой «Звездой счастья» ты была счастлива! — сказал Астахов и осекся.
— Счастлива? — переспросила Кармелита. — А я уже была счастлива. Когда Максим был рядом…
— Я понимаю тебя… — старался поправиться Николай Андреевич. — Это так быстро не забывается…
— А я не хочу его забывать! И я никогда его не забуду, никогда…
На новое колечко в дрожащих руках Кармелиты капнула слеза. Заржал больной Торнадо.
— Но надо же жить дальше, дочка… — Астахов взял себя в руки и заговорил серьезно, как старший: — Надо учиться жить.
— Как? Как, если я постоянно думаю о нем? Прошел уже год, а он мне снится каждую ночь! Я вспоминаю все те места, где мы с ним гуляли, все, о чем разговаривали, — я не могу без него, понимаешь?!.
За минувший год осиротевшие дети Розауры так и не привыкли к оседлой жизни в большом, но все-таки чужом доме Баро. Хотя Земфира изо всех сил старалась заменить детям мать — она даже покрикивала на них совсем как Розаура, хотя Баро день за днем задаривал малышей игрушками и сладостями, все равно в их воспоминаниях и одновременно в их мечтах был табор. Там всегда было весело, там их теперь никто не поучал, и, когда они туда приезжали — не было для цыган более дорогих гостей.
Если случалось Миро зайти в дом к Зарецкому, дети улучали минутку и, оставшись с молодым вожаком наедине, просились обратно. Миро смущался, уговаривал их не покидать баронский дом, расспрашивал, не обижают ли их тут, — но в конце концов, и сам стал реже приходить к Зарецкому.
Иногда Баро, когда ехал в табор, брал детей с собой. И тогда начинались прыжки радости и вопли счастья. А когда надо было возвращаться обратно домой — никак не обходилось без детских слез и истерик.
Ну а когда еще и пригрело солнышко, когда зазеленела свежая трава, когда дом и двор Баро стали совсем тесными, тогда дети просто убежали обратно в табор — и возвращаться в Зубчановку не хотели уже ни за что.
Баро все происшедшее принял очень близко к сердцу. Он шел по внезапно замолчавшему дому мрачнее тучи. Он шел к жене.
— Земфира, объясни мне, почему дети решили остаться в таборе?
— Не знаю, Рамир.
— Не знаешь? Зато я знаю — это все ты, ты к ним постоянно придиралась!
— Что ты, Рамир! Я пыталась приучить их к порядку.
— Да ты не понимаешь, Земфира, что дети потеряли мать, — им нужна ласка, а не порядок!
— А ты считаешь, что детей воспитывают только лаской?
Но Баро уже не мог остановиться — он кричал на жену, не давая ей вставить ни слова.
— Почему? Почему они хотят остаться в таборе?! Молчишь?! Нечего сказать?! — Хотя Земфире было, ох, было что ему сказать, но Баро просто не давал ей это сделать. — Я слышал, как ты все время с ними разговаривала! Или, может быть, ты специально так сделала, чтобы дети Розауры ушли в табор, а?!
— Рамир, послушай себя! Что ты говоришь? Это неправда, это не так! В конце концов, это жестоко — кричать так на беременную женщину… — Еще секунду назад Земфира сама давала себе слово не пускать в ход этот аргумент, не усугублять собственный обман, но очень уж сильно, а главное — несправедливо накричал на нее муж, и вот, сорвалось… — Рамир, выслушай меня и не перебивай. Ты играл с детьми, как с любимыми игрушками. Поиграл и бросил.
— Что ты говоришь? Опомнись!
— …А все заботы: стирка, уборка, глажка — все было на мне. Я с детьми была постоянно, а тебе оставались только игры и развлечения. А воспитание — это не только игры, Рамир. Ты взял их в дом, и не подумал о том, что дети должны поменять свой образ жизни, к которому привыкли в таборе. Я старалась, чтобы тебе потом было не стыдно за них. Пойми, дети — это не игрушки. Их надо воспитывать, а не только сюсюкать и делать подарки.
— Ты не слышишь меня, Земфира! Нельзя быть с детьми такой строгой!
— Нет, это ты не слышишь и не понимаешь меня, Рамир… — сказала Земфира почему-то едва-едва слышно.
Они оба вдруг почувствовали, что из-за этого скандала по такому простому, казалось бы, поводу, отношения их дали какую-то трещину.
Глава 3
Груша принесла Кармелите на конюшню поесть, но девушку не застала. Тогда она оставила ей миску с пирожками, накрыла их салфеткой, а рядом поставила термос с горячим молоком. Да не просто с молоком — а с топленым молоком на меду: Кармелита с детства любила сладенькое. Поставила и вышла из пустой конюшни.
Но это только Груше казалось, что конюшня пустая. Когда она вышла, от загородки у стены отделилась молчаливая тень. Если хорошо присмотреться, то в этой тени можно было узнать не кого иного, как Игоря Носкова.