Олег Кудрин – Счастье цыганки (страница 30)

— Да не могу я рассказать ему, что обманула, что притворилась беременной, что разыграла выкидыш! Как он сможет доверять мне после этого? И как я смогу смотреть ему в глаза? Я недостойна быть его женой… — И вновь из глаз Земфиры полились слезы.

Люцита, услышав подтверждение всего того, что она и так уже видела как шувани, стала гладить мать по голове и приговаривать:

— Мамочка-мамочка, что же ты наделала! Не плачь, родненькая. Ну не плачь! Послушай меня, мам… Ну посмотри на меня! — Люците даже пришлось потрясти ее за плечи.

Земфира, подчиняясь дочери, подняла глаза и утерла слезы.

— Ты должна обо всем ему рассказать, — говорила ей Люцита, глядя прямо в глаза и медленно, четко произнося каждое слово.

— Да, я должна, — согласно кивала Земфира, как под гипнозом. — Конечно, я должна все ему рассказать… Но я не могу — боюсь!

— Лучше один раз пройти через страх, мама, чем всю жизнь жить во лжи! По крайней мере, Баро не будет думать, что ты ему изменила. Ты должна, обязана сказать ему правду, понимаешь? Ведь измена — это самое страшное, это намного хуже, чем история с твоей беременностью.

— Но он не простит меня…

— Зато совесть твоя будет, наконец, чиста. И потом, ты ведь любишь его?

— Люблю…

— Тогда ты должна сделать это не только для себя, но и для него, для его спокойствия.

Земфира перестала рыдать и глубоко-глубоко задумалась. Люцита старалась ей не мешать. Так прошло несколько минут. Наконец мать встала и молча пошла к выходу.

— Мама, ты расскажешь ему правду? — тихо спросила дочь.

— Теперь я знаю, что должна это сделать, — отвечала, обернувшись, Земфира. — Но не уверена, что смогу… Мне надо подумать.

Глава 15

Не без Сониной помощи молодой вожак изложил Баро подробности своего замысла постройки цыганского дома.

— Послушай, Миро, — заговорил наконец Зарецкий, выслушав их очень внимательно, — строить себе дом — это значит точно осесть в городе. На всю жизнь. Бесповоротно. Табор действительно хочет этого?

— Ну ты же знаешь, Баро, — бесповоротных решений люди всегда боятся…

— Знаю. Но поверь мне, как построишь дом, у тебя тут же пропадет всякое желание кочевать.

— Баро, я, конечно, не могу влезть в душу каждому — привычки бывают сильнее здравого смысла. Но строить дом — это решение всего табора.

— Это хорошо. Грустно, конечно, что кончается еще одна наша традиция, но я ведь сам был первым, кто осел в городе уже больше десяти лет назад, — вздохнул Зарецкий.

— И еще, Баро, тут у Сони есть кое-какие соображения.

— Ну что ж, любопытно послушать.

— Да нет, господин Зарецкий, ничего особенного. Просто я думаю, что в этом доме, который мы построим, первые этажи надо сдать в аренду под офисы, под магазины — так все делают. Это поможет нам быстрее окупить строительство.

— То есть… Ребята, я правильно вас понял? Вы собираетесь строить многоквартирный дом?

— Ну да! — ответили Миро и Соня почти хором.

— Да, но… — И Баро задумался. — Цыгане ведь привыкли быть ближе к земле. Смогут ли они жить на верхотуре? Я вот что подумал, ребята, а не лучше ли было бы построить цыганский поселок с частными домами?

Миро восхищенно смотрел на старшего в роде. А Соня тут же подхватила его мысль:

— Правильно! Правда, это потребует больших площадей. Ну и больше затрат, конечно. Хотя, с другой стороны, если строить за городом, то там земля должна быть дешевле. Конечно, нужно будет еще вести коммуникации: газ, там, электричество… Но это все проблемы решаемые. Мне кажется, главное — начать!

— Да, это все, конечно, правильно, — отозвался Баро. — Но еще важен и административный ресурс.

— А что такое административный ресурс? — спросил неискушенный цыганский парень из кочующего табора.

— Ну это связь с теми, от кого зависят решения — с чиновниками всякими, — объяснила Соня. — А они ведь за просто так не работают…

— Ну да, ну да… — внимательно слушал девушку Миро.

А Зарецкий смотрел на него, улыбаясь, и думал про себя о многом… Неужели этот совсем еще вроде бы недавно маленький мальчик — сынишка его друга Бейбута — действительно стал взрослым, возглавил табор, теперь вот затевает большое дело, нашел себе адвоката… И, может быть, не только адвоката.

Потом сказал вслух:

— Мы с Астаховым хотели было взяться за все вопросы, связанные со строительством, но тут произошла эта история с картинами…

— Астахов отказался? — понимающе спросил Миро.

— И да, и нет. По крайней мере, пока не станет ясно, что ты не имеешь к похищению никакого отношения, денег он не даст.

— Ну тогда все в порядке — только что в милиции он пожал мне руку, поздравил с освобождением и извинился за свои подозрения.

Тут у Сони зазвонил мобильный. Она извинилась и взяла трубку. Баро и Миро вежливо замолчали.

— Алло! Мама, ты?.. Да… Хорошо… Да, я сейчас приеду! — говорила Соня в телефон, потом нажала отбой и подняла взгляд на собеседников: — Простите меня, пожалуйста, но я должна уйти.

— Может быть, договорим — и потом пойдешь? — предложил Миро.

— Извините, просто мама в Управск только что приехала — она на вокзале! — Соне и самой было явно неудобно, но она спешила.

— Ну хорошо, — сказал Баро. — Поговорим в другой раз — у нас еще будет время.

Девушка быстро попрощалась и убежала. Миро смотрел ей вслед ласковым взглядом, который не укрылся и от Зарецкого.

— Вижу, какая у тебя защитница! — сказал он. — Умница, красавица, вы теперь везде вместе!

— Знаешь, она и в самом деле очень сильно мне помогла. Мне даже начинает казаться, что я ее вечный должник!

— А ты в нее, часом, не влюблен? — спросил вдруг Баро, глядя на молодого цыгана с легким прищуром.

— О чем ты говоришь?! — вспыхнул тот. — Соня — хорошая девушка, но она не моя.

— Да я так, к слову. А чего ты всполошился-то?

— Просто не хочу, чтобы она вдруг оказалась в неловком положении. Соня — сестра покойного Максима, а он был моим другом, и это нормально, что у нас с ней хорошие отношения. А кроме того, с ней очень легко, ей нравятся наши обычаи. Но это совсем не то, что ты подумал. Никакая это не любовь.

— Ты еще молод, Миро, а любовь — она разная бывает.

Неспроста затеял Зарецкий этот разговор. Очень уж важно ему было знать, что творится на душе у парня.

— Тебе виднее, Баро. А я в своей жизни любил только однажды. Твою дочь.

— Я помню, Миро. Помню, как ты ее увидел, когда табор пришел в Управск, — глаз не мог оторвать.

— И я помню. Это как огонь. Внутри все горит и дышать нечем…

— Знаю. Так бывает, когда женщина становится необходимой для мужчины. Необходимой, как воздух, как свет, как жизнь!..

И вдруг оба замолчали. Оказалось — все, что можно было сказать вслух, они друг другу уже сказали.

В свете фонарика, который держал Леха, Рука все пересчитывал доллары — никак не мог сосчитать.

— Ну? Все верно? — ежесекундно переспрашивал Леха, и от этого Рука уже два раза сбивался со счета.

— Да погоди ты! Сейчас… — И бандит опять зашептал: — Раз, два, три, четыре…

— Ну наконец-то! Теперь точно сможем уехать отсюда на фиг и с полгода где-то ни черта не делать!..

— Сможем, но только если экономить! — наставительно сказал Рука, закончив пересчет.

— Экономить? Что-то не хочется. Слушай, а ту картину с тремя бабами когда продадим?

— Позже. Пусть время пройдет — стремно сейчас.