Олег Кожин – Забытые богом (страница 53)
– Хва-тит… – застонал Макар.
– Давай, Хирург. Давай освежуем эту жирную крольчиху…
Сказал это не Енот. Кто-то другой. У нового голоса были черные глаза и гладко выбритые щеки. Черные споры безумия, звучащие еле слышными нотками, падали в уши Макара, прорастали там, ядовитой колонией тянулись к измученному мозгу.
Скворцов повернулся на голос.
Никого.
Невозмутимые козы объедали склон. Колыхалось ромашковое море. Раскинувшись гигантской морской звездой, лежал в траве здоровяк с разбитой головой. Только ветер посвистывал еле-еле. Да еще в ушах затихало эхо горячего шепота:
Скрипнули несмазанные петли, когда Макар потянул на себя створки амбарных ворот. Запахло лежалым сеном и коровьим навозом. Свет вломился внутрь, но еще раньше, опережая на долю секунды, вперед проскользнула тень. Скворцов вздрогнул, не сразу признав в изломанном нечеловеческом силуэте себя. Показалось, или тень на самом деле лихорадочно дышит?
Осторожно, боясь наступить на уродливую черноту, он вошел в амбар. Тень, привязанная к подошвам, нетерпеливо дернулась из-под ног, вытянулась, стремясь дотянуться до хрупкой фигурки, обреченно лежащей возле тюков с сеном. Ботинки и доски пола, соприкасаясь, порождали странное эхо, похожее на глухой стук молотка по крышке гроба. Макар в несколько шагов пересек амбар и навис над беглянкой. Вера, вспомнил он. Ковбой назвал ее Верой.
– Красивая бабеха! – восхищенно зацокал в правом ухе Енот. – Ух, красивая!
– Вспори ей живот, Хирург, – шепнул в левое ухо тот, другой, с безумными черными глазами. – Она похожа на отвратительную жирную рыбину с брюхом, полным икры. Вспори. Ей. Живот.
Старик врал. Девчонка действительно была красивой и нисколько не походила на рыбу. Скорее, на пухлого медвежонка. Макар вдруг понял, что ей не больше девятнадцати… И здоровяк на лугу… Ему ведь тоже лет двадцать от силы, даром что выглядит, как боксер-тяжеловес. Да они же, в сущности, сами еще дети!
– Я не хочу… – забормотал Макар. – Я не подписывался… не хочу… не подписывался на такое…
Обнимая живот тонкими, как спички руками, Вера подняла на него испуганные синие глаза. Еще до того, как она заговорила, Скворцов с удивлением понял, что боится девчонка вовсе не его.
– У меня воды отошли, – растерянно сказала Вера.
Подол сарафана промок насквозь. Крепкие голени влажно блестели. Солома под ногами у Веры потемнела. А Старик все шептал и шептал прямо в ухо, прямо в мозг, прямо в душу, такую запредельную жуть, что даже неугомонный Енот примолк.
– Не будь тряпкой, Хирург, зарежь сучку. Тебе даже не придется убивать ее выблядка. Ты ведь этого боишься, да? Просто ткни ее в висок, ты же умеешь, я видел! Умрет сучка, умрет и сучонок…
Макар присел на корточки, стиснув голову ладонями. Все смешалось – стук пульсирующей в висках крови и судорожное дыхание роженицы, запах скотного двора и вонь пропитанной потом одежды, безумный вой Старика, испуганное хныканье Енота, русая коса, обвивающая шею женщины, и черная тень в ее ногах, горящие в солнечном свете пылинки и скрип половых досок за спиной… И все это завертелось, закружилось, как вода в сливном отверстии, быстро, быстро, еще быстрее…
Макар упал на четвереньки, содрогаясь в приступах рвоты. В глазах дрожали слезы, и мир дрожал и расплывался, и не видно было ни черта, но казалось… О да, Макару казалось, что рвет его черной желчью, бесконечной ядовитой струей, концентрированной кислотой, проедающей старые доски. Он не видел, но чувствовал: мертвецы стоят за спиной, втыкая в его затылок иголки злорадных взглядов, взглядов равнодушных и непонимающих, ожесточенных, мстительных, пустых. Он не видел их лиц, но узнавал каждого: Енот, ставший почти родным, троица несостоявшихся сталкеров в камуфляже, кряжистый санитар с выводком тихих психов, Старик с безумными глазами, давешний мальчишка-ковбой. Все они желали Скворцову зла, и какое счастье, что все они были мертвы… Хотя… Хотя нет… Не все…
Крутящееся воронкой наваждение схлынуло, оставив голову Макара блаженно пустой и чистой.
– Вспори! Ей! Брюхо! – прокатилось в ушах умирающее эхо.
Скворцов провел по лицу ладонью – словно снял невесомую маску, которая до сих пор мешала ему видеть. Он поглядел на зажатый в кулаке скальпель – знакомый инструмент… и в то же время незнакомый. В его блеске Макар видел отражение своих глаз, а может, только лишь представлял, что видит, это было не важно. Куда важнее, что теперь он видел гораздо больше. Не части, но целое. Глубже, шире, объемнее. В этих светлых глубинах таилось простое понимание того, кто он и что привело его сюда. Макар едва не захлебнулся, едва не пошел ко дну, но тихий скрип досок за спиной вытолкнул его на воздух. Макар встретился глазами с Верой и кивнул. Как знающий знающему.
– Воды! – коротко бросил он.
И только тогда обернулся. Залитый кровью здоровяк замер, сжимая тяжелый колун. На порезанном лице застыло растерянное выражение.
– Воды, – терпеливо повторил Макар. – Теплой. И тряпок чистых. Быстрее.
– Люшка, ты же слышал, быстрее! – взмолилась Вера и скривилась от боли.
Здоровяк постоял еще мгновение. Пальцы на топорище сжимались и разжимались, сжимались и разжимались. Наконец он сплюнул сердито, в сердцах отшвырнул колун в сторону и, громко топая, похромал за водой. Макар взглядом указал на Верин живот:
– Которая неделя?
Та смутилась, но все же ответила:
– Сорок четвертая… Наверное…
Не задумываясь, Скворцов перевел в месяцы и недоверчиво приподнял брови:
– Одиннадцатый месяц? Так не бывает.
И все же, глядя на растерянную роженицу, подумал, что удивлен не так сильно, как должен бы. На деле чего-то подобного он и ожидал. Так бывает. Так есть прямо сейчас. И сейчас важно другое.
– Сорок четвертая – значит, сорок четвертая… – пробормотал он.
Вера схватилась за живот и закричала так, что зазвенело в ушах. Амбарная дверь с грохотом ударилась в стену – на пороге, пошатываясь, возник здоровяк с закопченным чайником наперевес. Подскочил к Вере, бухнулся на колени, сгреб ее узкую ладошку своей – огромной окровавленной лопатой. Макар едва успел поймать выпавший чайник.
– Люша-а-а! Илюшенька! – завыла Вера, цепляясь за мужа. – Мне больно-о-о! Не уходи, пожалуйста, не уходи!
– Уходи! – велел Макар. – Я же сказал, теплой воды принеси. Нужно много воды. И спирт. Есть спирт?
Здоровяк Илья кивнул, мотнув мокрыми от крови патлами.
– Неси. И чистые тряпки неси. И еще нитки с иголкой. Давай, быстро. Быстро, быстро, быстро! А ты, – рыкнул Макар на Веру, – дыши! Дыши, давай! Выдохни, все выдохни… Та-а-ак… Теперь вдыхай, осторожно, не части… Стой! – крикнул он в спину уходящему Илье. – Стой. Вот…
Макар протянул сложенные лодочкой ладони. – Полей.
Вода действительно оказалась теплой. Илья послушно лил, и Макар видел, как он борется с желанием разнести ему голову старым чайником. Стараясь не слышать стонов роженицы, Макар старательно отмыл скальпель.
– Что будешь делать? – хрипло спросил Илья.
– Кесарить, – ответил Макар, чувствуя, как от страха сжимается мошонка. – А теперь марш, живо! Мне даже руки вытереть нечем! И постарайся кровищей своей ничего не заляпать!
Последняя фраза догнала Илью возле ворот. Он помотал головой, не веря своим ушам, громко выругался и выскочил на улицу.
– А теперь ты. – Скворцов наклонился к Вере, вдыхая запах ее пота, запах ее страха. – Слушай внимательно. Очень внимательно. Он тебя убьет, понимаешь? Не я, а он, малыш у тебя в животе. Он не хочет, но он тебя убьет, или умрет сам. Надо дышать. Понимаешь? Дыши, дыши! Вы-ы-ыдох! Вдох-вдох-вдох! Вы-ы-ыдох! Вдох-вдох-вдох! Сука, да ты же элементарного не знаешь! – сорвался он внезапно.
У Веры на глаза навернулись слезы. Макар торопливо зашикал, успокаивающе выставил перед собой раскрытую ладонь:
– Тише, тише, ну! Прости! Прости, прости! Тише! Ты, главное, дыши и слушай. Слушай и дыши. Если не будешь дышать – он задохнется! Ты сейчас за двоих дышишь. Понимаешь? Но это скоро кончится. Его надо… мне придется… вынуть его из тебя. Иначе вы оба… Понимаешь? Понимаешь меня?
Она прекрасно понимала. Она шла к этому долгих одиннадцать месяцев, а может быть, и всю свою жизнь.
– Ты… сумеешь? Сумеешь нам… – выдавила Вера.
«Помочь», – договорил он за нее. Теперь ему не нужны были слова, чтобы понимать ее.
Он накрыл коленку Веры ладонью и крепко сжал.
– Я не дам вам умереть. Я все сделаю, как надо.
– Ты хоть что-то помнишь, хирург хренов? – язвительно пробасил кто-то в ухо.
Слева маячило широкое рязанское лицо фельдшера Савельевской психушки. Потирая красный нос, он жевал кончики усов, с сомнением поглядывая на Скворцова. Не помню, хотелось закричать Макару, я ни черта не помню, я все забыл за эти годы! Я умею только убивать, резать, выпускать кровь из мешков с мясом!
– Я тоже нихренашеньки не помню, – признался фельдшер. – Но ты не дрейфь. Руки помнят. Ты не думай. Делай. Я подсоблю.
Обливаясь холодным потом, Макар мотнул головой, отгоняя призрака.
– Ладно, прорвемся, – сказал он то ли Вере, то ли фельдшеру, то ли себе. – Веришь?
Закусив губу от боли, Вера кивнула, и капельки пота сорвались с ее мокрого лба. Что бы ни случилось, она приняла это, понял Макар. Понял и с благодарностью отключился. Нет, он по-прежнему был здесь, в сознании и относительно здравом уме. Но в то же время смотрел на себя со стороны, видел себя со стороны и даже восхищался проворством и точностью своих огрубевших пальцев.