Олег Кожин – Забытые богом (страница 23)

Надежда с самого утра возилась у печки. В одном из домов она отыскала мешок сухого молока и теперь, красная, но бодрая, развлекалась готовкой. Из них трех выпечка лучше всего давалась именно Надежде. Особенно мягкие, пышущие жаром шанежки, по вкусу неотличимые от тех, что пекла им когда-то мама. Как раз сейчас Надежда раскладывала по лепешкам сырого теста горки толченой картошки. Закончив, проворно подхватила противень, отодвинула заслонку.

Люба поспешно отвернулась, страшась увидеть в жаркой утробе печи огненные уголья дьявольских глаз. Но нет, сегодня Нечистый ничем себя не обнаружил, будто смытый праздничным настроением. Молчал скрипучий старый дом, уютно потрескивали в печи березовые поленья, и нигде, ни в чем не проявлялся его жуткий тихий голос. Даже ветер стих, перестав тревожить Любу издевательским хохотом из трубы. Погода установилась такой небывалой тишины, словно кто-то выключил время. Звезды на небе зажглись рано и сияли ярко-ярко, по всем приметам предвещая ясную морозную ночь. Одну из тысяч, что им предстоит прожить на разлагающихся останках былого мира.

Встав на табурет, Люба по-мужски сноровисто вогнала в деревянную стену гвоздь. Примерилась, подергала выпирающую на полсантиметра шляпку пальцем и осталась довольна. Выдержит. Часы с кукушкой лежали рядом, на столе, свесив гирьки на цепочках почти до самого пола. Тяжелые гирьки в форме еловых шишек, а сами часы стилизованы под сказочный теремок, украшенный затейливыми резными белками, птицами и ежами. Единственные рабочие часы во всей деревне.

Электроника давным-давно досуха высосала батарейки и аккумуляторы, разрядила в ноль. Кончился завод у механических будильников. Как ни пыталась Люба реанимировать старых советских монстров с поэтическими именами вроде «Ракета», «Витязь» или даже «Янтарь», но они оставались мертвыми. А часы с кукушкой продолжали тихонько нарезать время, пересекая секундной стрелкой черту за чертой.

Когда Люба нашла их, гирьки-шишки сползли едва до середины своего пути, который обычно проделывали за неделю. То есть работали они от силы дня четыре. Значит, кто-то подводил их, подтягивал гири наверх, задавая механизму новый виток работы? Люба ничего не сказала сестрам. Она знала, кто стоит за этой милой с виду находкой. И даже понимала, что он пытается ей сказать. Ее собственные наручные часы, с которыми она не расставалась с самого начала конца, безнадежно убежали вперед. А между тем время было очень, очень важно. Все должно случиться в полночь, самый сатанинский час. Видимо, даже ад на Земле не мог заставить Нечистого отступить от старых правил. Потому-то Люба принесла часы в дом Хромого Ермила и повесила на стену, где отродясь не висело ничего, кроме календаря.

К мягкому хвойному запаху примешался аромат свежей сдобы: в печи поспевали шанежки. Надежда священнодействовала над черным чугунным котлом, твердо вознамерившись приготовить плов, невзирая на ограниченный набор продуктов. Вера намывала полы, напевая под нос «В лесу родилась елочка». Всюду горели свечи и лампы, вместе дающие столько света, что ночь обиженно втянула обожженные щупальца. Часы завершили еще один отрезок, заскрежетали и принялись отбивать бой, выдавливая крохотные дверцы серой кукушкой. До Нового года оставалось чуть больше трех часов.

– Тьфу ты, пропасть! – испуганно выдохнула Вера, при первых ударах подпрыгнув как ужаленная. – Все никак к этой холере не привыкну! Любаш, ты зачем ее приволокла? У тебя ж свои часы есть.

Люба тепло улыбнулась сестре, старательно скрывая под добродушным лицом другое, отчаянно кричащее во весь голос:

– С ними веселее как-то. Кремлевских курантов нет, так пускай у нас свои будут, собственные.

Она утерла лоб тыльной стороной ладони, стирая мелкие капельки пота. В доме действительно становится душновато, или нервы шалят?

– Бабоньки, а может, передохнем чуток? Чайку выпьем, посидим, а то ж с утра на ногах! Да и дом заодно проветрим.

– Умаялась? – ехидно проскрипела Надежда, засовывая котелок в печь. – Полгвоздя заколотила, не вспотела ли? Некоторые, между прочим…

– Вот и посиди давай! – отрубила Люба, выталкивая сестру с кухни. – Отдохни, я пока на стол подам. Где у нас тут варенье?

– В ящике, под крупами. Земляничное бери. Земляники хочу…

Люба понимала, что ворчит Надежда по привычке. В силу возраста уже не может иначе. Но и отдохнуть ей хочется тоже в силу возраста. Люба достала три чайные чашки, расписанные гжельскими узорами. Аккуратно придерживая горячий заварник прихваткой, наполнила их, как привыкла с детства: почти наполовину – для Надежды, на самое донышко, только чтобы подкрасить кипяток, – для себя и Веры. Всем без сахара. Из ящика с крупами вытащила пыльную банку с земляничным вареньем, тягучим и сладким даже на вид. Дождавшись, пока Вера, сполоснув ладони под рукомойником, покинет кухню, Люба вынула из кармана горсть таблеток и высыпала сестрам в чашки. Главное, не торопиться, время еще есть. Чаю сегодня ожидается много.

Когда она подавала чашки на стол, руки ее дрожали.

За час до полуночи Надежда начала клевать носом. Сидя на лавке, словно нахохлившаяся ворона, она яростно сопротивлялась сну, вскидывала клонящуюся к столу голову и бессмысленно обшаривала комнату мутными глазами. С третьей чашкой фенобарбитал наконец дал о себе знать. Вера неторопливо прихлебывала чай, вяло покусывая холодную шаньгу. Решимость таяла, и Люба украдкой косилась на часы, мысленно подгоняя неторопливые стрелки.

– У-уф-ф-ф… – Надежда встрепенулась, зябко поведя плечами, отчего ее сходство с большой сонной птицей только усилилось. – Не досижу. Что-то умахалась я, девоньки. Совсем сил нет. Тяжко… Прилечь надо…

Тяжело опираясь рукой на стол, она поднялась и медленно, шаркая ногами, побрела в спальню. Вера попыталась ее остановить, но без особого энтузиазма. Глаза слипались и у нее.

– Надюща, сядь. Часок потерпеть. Зря готовились, что ли?

– Нет, нет, нет… В люлю и на боковую… Напраздновалась… Ну вас…

Бормоча под нос, Надежда скрылась в темной комнате. Скрипнула кровать, и уже через минуту раздалось тихое похрапывание. Люба торопливо снялась с места, принялась собирать посуду.

– Ты чего, тоже спать? – удивилась Вера. – А Новый год как же?!

Стараясь не глядеть сестре в глаза, Люба попыталась под шумок забрать и ее чашку.

– Нет. Нет, конечно. Чаю налью только. Давай и тебе налью? Горяченького, а?

– Не-е-е… Не хочу… Вода какая-то… Привкус такой, горьковатый… Будто кошки в рот нагадили…

Вера снова хихикнула. В животе у Любы похолодело. Против воли она украдкой стрельнула глазами на ходики.

– Кошек тут навалом, – неловко отшутилась она. – Надя снег набирала, может, не заметила сослепу.

– Ко-о-ошки… – угрюмо протянула Вера. – Твари подколодные… С матерью-то как нехорошо вышло, да?

Люба замерла с грудой посуды на руках. О смерти матери и том, что случилось после, они не говорили совсем. Будто подписали какое-то молчаливое соглашение. Почему же сейчас Вера начала этот тяжелый, неприятный разговор?

– Нехорошо вышло, – повторила Вера. – Не по-божески.

Люба молчала, прижимая к груди тарелки и чашки, исписанные синими узорами, словно какой-то диковинной татуировкой. От размеренного тиканья часов задергался левый глаз.

– Не по-Божески, да, – хрипло выдавила Люба.

– А почему так, а? – не унималась младшая. – Почему же Он это допустил?

– Неисповедимы пути… – начала было Люба, но Вера не дала ей закончить:

– Чушь какая! Чепуховина!

Она наклонилась к чашке, вроде бы сделать глоток, но Люба успела заметить, как блестят влагой уголки ее глаз. Тарелки вернулись на стол, обиженно звякнув. Люба устало присела на край скамьи и, протянув руку через весь стол, положила ее на ладонь Веры. Некстати отметила, что кожа у сестры такая же морщинистая и дряблая, как у нее самой. Почти шесть десятков, не девочка уже, а все еще удивительно. Все еще хочется утешить эту седую старуху, заключить в объятия, назвать ее маленькой и пообещать, что все будет хорошо. Уже совсем скоро.

– Ты же с Ним… – Люба запнулась, подыскивая слова. – Говоришь с Ним… Ты… Ну, Он с тобой говорит же…

Шмыгнув носом, Вера подняла красные глаза на сестру. Блестящие капли дрожали на ресницах.

– Говорит, говорит. Только Он все больше про свое, про неисповедимое. – Она невесело усмехнулась. – Я спрашиваю, молю Его ответить, почему такие ужасные вещи случаются с хорошими людьми, а Он…

– Молчит?

– Улыбается… грустно-грустно так. Я не вижу, понимаешь? Слышу только. Словно кто на флейте играет. Всего две нотки, а такая грусть в них… бездонная. – Вера покатала в руке чашку, глядя, как льнет к белым краям холодная коричневая вода, как вздымаются со дна черные чаинки. – Я Его спрашиваю: почему? Почему Он допустил столько несправедливости и продолжает ее допускать до сих пор?!

Слезы все-таки упали, беззвучно впитались в чистую праздничную скатерть. Сердце рвалось на части, и Люба поспешно сжала сестрину ладонь:

– Эй, ну что ты, дуреха?! Будто не знаешь, не видишь сама, что нет в том ничего божественного? Будто не знаешь, чьи это проделки?

– Проделки… – горько повторила Вера. – Будто про пацана нашкодившего говорим, что окно в школе футбольным мячом высадил! Убийство? Проделки Дьявола! Война? Проделки Дьявола! Глад, хлад, мор людской – проделки, понимаешь, Дьявола, провались он ко всем чертям! Что ж Он не возьмет его за ухо да не оттреплет как следует за такие проделки, а?! В угол поставить, и вся недолга!