Олег Кожин – Самая страшная книга 2014 (страница 83)
Вышептав это — неожиданное — и перекрестившись, Лара повернулась и быстро вышла из храма. Старушки проводили ее любопытными взглядами. Наверное, им хотелось основательно порасспросить ее: что, как, где, зачем и почему.
2
— Смотреть больно, как себя изводит. А ведь Ларочка у нас такая хорошая — вежливая, приветливая. В библиотеке мало платят, так она подработку берет, печатает диссертации, что-то переводит. Ну, вот, сначала кот пропал, а потом узнала, что умер бывший муж. Сходила к гадалке, а та говорит: так, мол, и так, мужа больше нет. Позвонила свекрови, и точно, полгода уж. Еще и накричала на нее свекровь-то эта, все ей припомнила. Ты, говорит, его не любила, замучила до смерти! Бедная девочка, как она плакала… Хоть и бывший, а все ж таки не чужой. А на следующий день приходит ко мне и трясется вся, слезами заходится. Я дверь открыла, а она с порога: «Пусть, — говорит, — Фриде перестанут подавать платок!» А в руках детский чепчик держит и тычет мне в лицо этим чепчиком, тычет! Как я перепугалась, батюшки… Кое-как ее чаем отпоила.
— Это из «Мастера и Маргариты». Роман такой.
— A-а. Ну, Ларочка как раз по литературной части. Она, когда развелись, от ребенка избавилась. Грех большой, вот и мучается теперь, опять вспомнила, как про Виктора узнала. И будто бы чепчик этот она тогда еще купила, а потом кому-то отдала. Теперь вот полезла в комод, а он сверху лежит.
— Наверное, перепутала. Забыла, что не отдавала.
— Все может быть. Ну, я у нее этот чепчик-то потихоньку забрала, от греха подальше. Пока она чай пила.
Лара открыла глаза. У кровати сидела незнакомая докторша с каким-то совсем детским лицом. На стуле, сложив на груди руки, восседала в цветном халате Валентина Федоровна, добросердечная соседская бабушка, которая часто угощала Лару пирожками с капустой. За последний год она сильно располнела и сетовала на отекавшие ноги.
— Вот и проснулась. Сейчас, Ларочка, тебя доктор посмотрит. Это я вызвала, а то Марины нет и нет, а мало ли что?
— Давайте я вас послушаю, — деловито предложила докторша-ребенок, доставая фонендоскоп. — На что жалуетесь?
— Я снова нашла чепчик, на полу в ванной… — По бледному Лариному лицу потекли слезы.
— Господь с тобой, деточка, — переменившись в лице, сказала Валентина Федоровна, привстала и осторожно погладила Лару по голове. — Отвлекись, милая, не надо.
Докторша обнаружила «типичное ОРЗ», прописала полоскания, обильное питье и витамины. Больничный лист не понадобился, оказалось, что Лара взяла отпуск без содержания.
— Чем нервы лечите?
— А успокоительный сбор пьет, — Валентина Федоровна показала на уставленную чашками прикроватную тумбочку. — Это я купила. Тут валерьянка, пустырник с мятой…
— Может, сходите к психотерапевту? В этом ничего такого, многие обращаются.
— Я подумаю, — прошептала Лара.
Пришла Марина, рослая девушка с короткой стрижкой. Они с Ларой были отдаленно похожи, обе кудрявые и круглолицые.
Валентина Федоровна закрыла за докторшей дверь и поковыляла на кухню, где Ларина сестра выгружала из сумки продукты.
— Слышь, Марина? Думаешь, отдала мне ключи, и все проблемы долой? Ты почему за Ларой не смотришь? Появляешься раз в три дня.
— Да когда мне? — огрызнулась Марина, — Весь день на рынке мерзну, к вечеру без рук, без ног. А надо еще и поесть сварить, и отдохнуть. Дома такой завал, что змея щенилась. Пашу без выходных.
— А ты через не могу. Ты молодая, у тебя силы есть.
— Силы! Откуда у меня силы? И так никакой личной жизни. Сегодня отпросилась на полдня, а сама боюсь, вдруг хозяин уволит?
— Ты хотя бы ночуй у Ларочки? Все догляд.
— Не буду я здесь ночевать, отстаньте! — озлобленно закричала Марина. Приятное лицо ее покривилось, синие глаза налились фиолетовым.
— Да ты чего кричишь-то? — поразилась Валентина Федоровна. — Не на рынке! Ну-ка, рассказывай. Давай, давай.
Марина с грохотом высыпала яблоки в мойку и, закатав рукава, принялась мыть.
— Я в тот день здесь ночевала, когда Ларка про Виктора узнала, ну, что он того. Среди ночи слышу: х-хе, х-хе… Тихо так… и часто. Открываю глаза, а из прихожей женщина идет, в возрасте, лет так тридцати. Черное платье на ней до полу, шляпа с вуалью, а лицо белое. У клоунов такие бывают, только у них смешно, а здесь страшно. Идет и тяжело дышит. Как собака…
— Господи… — Валентина Федоровна быстро перекрестилась, — На мать-покойницу не похожа?
— Не. Я как заору. Она сразу пропала. Мы с Ларкой потом до утра со светом сидели, боялись.
— Ну, и чего ты ждешь?! Батюшку зови!
— Да приходила одна тетка, на работе присоветовали. Можжевельниковые ветки жгла, молитвы читала. А потом в угол уставилась и позеленела… чисто жаба. Как вчесала отсюдова… Плакали мои пятьсот рублей.
— Дорого-то как…
— Такса.
— А что сказала про квартиру-то?
— Типа, что смогла, то сделала. — Марина обтерла яблоки полотенцем, сложила в хрустальную вазу на длинной ножке. — Вот зачем она из этого ест? Хрусталь, сервиз… Поставь в буфет, чтоб не побить, и не трожь до праздников! Куда там… Королева Марго.
— А это ее дело.
— Перед кем выеживается? Одна живет!
Валентина Федоровна неодобрительно посмотрела на Марину.
— Ты, Маринка, не злись, а учись у Лары. Смотри, как у нее чистенько. Тесно, а уютно. Слышь?
— Ну?
— Страшно мне за нее. Я вчера вечером иду из магазина, а она выходит из подвала — в одном халате, в тапочках, с голыми коленками…
— Мишку ходила искать.
— Такая грязная, будто на земле валялась… И взгляд безумный… — Валентина Федоровна тихо заплакала-Я ей: Лара, Ларочка… А она меня не узнает. Я ее под руку, и домой. Идет, бедная, колышется…
— Ну, а че делать-то, в психушку везти? Там залечат. Привяжут к кровати и будут уколами шпиговать. К ним же только попади… как в Бермудский треугольник…
— Ой, что ты, туда не надо. Ее бы лаской полечить, вниманием, она и очухается. Я завтра с утра в церковь схожу, помолюсь, возьму святой воды, чтобы тут везде побрызгать. А ночевать я не могу, Мариша, у меня дед астматик. Как оставишь на целую ночь? Я уж Ларе говорила: если что, стучи в стенку. Мой-то глухой, а я услышу. Знаешь что? Попробую-ка я другую бабушку поискать. Которая посвободнее. Может, согласится с Ларочкой посидеть.
Валентина Федоровна ушла. Марина почистила картошку, поставила варить и отправилась в спальню к сестре.
— Так весь день и пролежала? — спросила она, прислонясь к косяку. — Встала бы. Бледная, как поганка.
— Голова кружится… И в сон клонит… — Лара с усилием приподнялась и села на постели, сунув под поясницу подушку, — Мариша, я сегодня ночью ее тоже видела, твою Черную Даму…
— Бли-ин…
— По-моему, от ужаса чувств лишилась, ничего не помню… Знаешь, у этого призрака есть имя — Барбара Радзивилл. Она была возлюбленной короля Речи Посполитой, да только мать короля возненавидела ее и велела отравить. Алхимики вызвали ее дух, но король, вопреки обещаниям, не удержался и обнял его. Теперь она блуждает, несчастная, по свету и не может найти путь к своему телу… Есть поверье, что Черная Дама предвещает несчастье. Это мне знак, Мариша. Я все, абсолютно все в своей жизни делала не так, понимаешь? — У Лары затряслись губы, —
— Дура ты психованная, Ларка, — укоризненно сказала Марина. — Не каркай тут. Давай, лучше выпей своего отвара, чучелко…
Она напоила Лару лекарством, принесла вареной картошки с колбасой и строго наказала все съесть. Шатаясь, Лара побрела в прихожую — закрыть за сестрой дверь на ключ. Потом без особого энтузиазма поковыряла вилкой в тарелке и нашарила под подушкой дневник.
Перед глазами все плыло, как при пароходной качке. Буквы выходили кривыми, огромными.
5 марта
Лара основательно замерзла в длинной дубленке и высоких сапогах. Ледяной ветер жег лицо, как жидкий азот, пробирал до костей. Против него было бессильно солнце, взирающее с небес сквозь частые серые тучки. Вот и весна наступила…