Олег Кожин – Мистериум. Полночь дизельпанка (страница 55)

– Вы уверены? – рассеянно спросил я, наблюдая, как колечко продолжает висеть под потолком наподобие густого кусочка тумана. Несомненно, это какой-то особый табак. Как минимум, не местный. У того табака, что продается у нас в городе – да и того, который привозят из столицы, – не выходят такие тугие, плотные, что, кажется, можно взять их руки, как бублики, колечки. Так лишь, жалкие пыхалки, рассеивающиеся в воздухе без следа уже через пару секунд.

– Какой именно момент вас волнует? – невозмутимо спросил врач. – «Все» или «понятно»?

Я промолчал.

– Так вот, – врач выпустил второе колечко вдогонку первому и потянулся, хрустнув суставами. – Я, наверное, вас разочарую… но ваш случай, к счастью, не первый и, увы, далеко не единственный. Хотя, может быть, и наоборот – увы, не первый и, к счастью, далеко не единственный.

– А что, есть разница? – угрюмо спросил я. Кажется, врач намеревался получить гонорар за пустую болтовню и жонглирование фразами. Это, конечно, мило – но только забесплатно.

– Огромная, – кивнул тот.

Я решил не поддаваться на его уловки и чуть сменил тему:

– Ну с «увы» я понимаю и даже согласен. А что, тут уместно «к счастью», да?

– Разумеется, – ответил психиатр, ковыряя ногтем резьбу на трубке. – Не единичный случай – следовательно, мы уже имеем некоторую выборку, чтобы иметь возможность определять наиболее вероятный диагноз и наиболее верное лечение…

– И что же у меня?

Врач зажал трубку в зубах и стал сплетать и расплетать тонкие гибкие пальцы. Словно два паука-альбиноса затеяли причудливый брачный танец.

– Судя по всему, у вас банальная психосоматика, – бесстрастно сообщил психиатр. – Головная боль, мигрени, нарушение сна – обычные последствия подавляемых эмоций или психологической травмы, о которой пациент пытается забыть.

– И?..

– И мы будем лечить. – Пауки закончили брачный танец.

Глубина. Я погружался в нее – черную, липкую, бесконечную глубину, где нет верха и низа, где перемешаны право и лево и где не понимаешь: ты все еще тот же или уже вывернут наизнанку?

Глубина была холодной, вязкой и заливалась мне в рот потоком воды, обжигая горло и разрывая легкие.

Мне пять лет. Жаркий летний день. Я играл у фонтана. Залез на парапет. Нога соскользнула. Я упал.

Воспоминания прорываются ко мне, борясь с глубиной.

Лето. Солнце. Черный мрамор фонтана. Мама, заговорившаяся с соседкой, – о, да это же мадам фон Хаммерсмит, тридцать лет назад она была такой же дряхлой старухой, ничего не изменилось!

Голуби срываются с верхушки фонтана. Я падаю в воду, поднимая стену брызг.

И глубина, глубина, глубина.

И черная тень – еще чернее черноты глубины – чертит вокруг меня… черт, черт, черт…

И глаз – огромный, нечеловеческий, да и глаз ли вообще это? – прямо напротив моего лица. Я пытаюсь закричать, но глубина уже влилась в меня и не выходит даже бульканье.

И щупальца, крепко обхватившие меня и, подняв над краем колодца, передававшие в руки подбежавшим людям.

– Подавленные воспоминания, – донесся откуда-то, как из-под плотного ватного одеяла, голос психиатра. – Детская травма.

– Ч-что это делало в городском фонтане? – Я попытался прорваться сквозь одеяло, и кажется, мне это удалось, потому что сквозь мутную пелену забытья снова почувствовал запах табака доктора, щекотавший ноздри до чиха. – Почему оно было в фонтане?

– Это не относится к делу, – быстро сказал врач.

– Но это значит, что они в городе? Что они на самом деле здесь, среди нас? Все время среди нас!

– Прекратите! – раздраженно и совершенно непрофессионально отрезал врач, отчего я окончательно пробудился. – Сколько можно? Может быть, фонтан связан с рекой. Откуда мне знать. Вы благодарны должны быть, что оно оказалось в фонтане. А вы, как я могу понять, ни тогда не испытывали ни капли благодарности, ни сейчас.

Врач явно разозлился. Я ощутил стыд.

– Ну да, да, – замялся я. – Действительно, что это я.

– А то знаете, – хмыкнул доктор, снова раскачивая маятник, – это, пожалуй, как в старом анекдоте: «Это вы нашего Мойшу из реки спасли?» – «Да». – «А где шапочка?»

Я изобразил улыбку.

– Продолжим, – предложил психиатр.

Маятник уже вернулся к прежней амплитуде, и каждый его взмах сопровождался легким шорохом, словно где-то сыпался мелкий песок.

Я покорно закрыл глаза.

– Они не виноваты, – вкрадчиво нашептывал мне мягкий баритон. – Да, они не такие, как мы, но ведь и мы не такие, как они. Поэтому если говорить об их вине – то так же можно говорить и о вине нашей. Так что мы квиты.

Шшшух-шшшух – сыплется песок.

– Это просто обычная психология, – продолжает вещать врач. – Не более – но и не менее. Всего лишь набор самого непривычного для человека – и поэтому априори самого опасного и противного. Не лицо, не глаза, не кожа… не руки, не ноги, не туловище… все иное – а значит, априори чуждое. Чуждое – то есть враждебное. Всего лишь психология, не более… Нужно уметь справляться с ней…

Шшшух-шшшух…

Я открыл глаза.

Врач, откинувшись на стуле, пускал вверх колечки – правда, на этот раз уже какие-то бледные и жидкие.

– Ну как? – участливо спросил он.

Я прислушался к себе и пожал плечами.

– Не знаю. Не могу ничего сказать.

– Ну это хорошо, – кивнул врач, вынув трубку изо рта и пристально ее рассматривая.

– В смысле?

– Ну если бы вы сейчас почувствовали неудержимое желание возлюбить какого-нибудь осьминога, то можно было бы говорить о том, что сеанс провалился. Что я переборщил и нужно работать дальше, но уже в обратную сторону.

Я кисло улыбнулся.

– Спасибо.

– Не за что, – махнул рукой врач, выбивая трубку. – Точнее, есть за что. И тут уже спасибо вам, что расплатились наличными. Как-то не доверяю я этим чекам, знаете ли.

– А вы заметили, доктор, – вдруг невпопад вспомнил я. – Вы заметили, что раньше не было таких сезонов дождей?

– Что?

– Ну вот… я же сейчас вспомнил… не было раньше и таких туманов… и дождей… и сырости. Летом было солнце… и жарко было… ведь я именно поэтому и полез к фонтану…

– Раньше и трава была зеленее, и небо голубее, – усмехнулся доктор. – Еще один психотерапевтический момент – идеализация прошлого. Не берите в голову. На самом деле раньше было точно так же. А вот так же плохо или так же хорошо – это уже от вас зависит.

Бормоча это, он открыл ящик стола, достал брикетик чего-то грязновато-зеленого, распаковал и стал в нем ковыряться. По комнате снова поплыл терпкий солоноватый запах.

Я понял, что сеанс окончательно закончен, и стал собираться.

– Постойте, – вдруг окликнул меня врач, когда я был уже в дверях. – Сходите сегодня вечером в театр фон Клейста.

Я поежился.

– Будем считать это продолжением терапии. – Психиатр смачно затянулся свежераскуренной трубкой. – Положительный результат нужно залакировать. Кроме того, говорят, что там дают действительно хорошие пьесы. Попросите место в восьмом ряду.

Я кисло усмехнулся.

– Вы подрабатываете распространителем билетов?

– Скорее уж вносителем культуры в массы, – в тон мне ответил врач.

Уже сгустились сумерки, и туман начал выползать из подворотен и щелей, заглатывая подножия фонарей. Я не рассчитал с одеждой, и поэтому был вынужден плотнее кутаться в пальто и поминутно поднимать падающий отсыревший воротник. Огромные отъевшиеся крысы то и дело выкатывались из одного клока тумана – и исчезали в другом. Не нужно было гадать, почему театр из года в год выбирал именно это место – самое сырое, – но можно было посетовать, почему за эти годы никто – в том числе и его хозяева – не позаботился о том, чтобы здесь что-нибудь хоть как-то облагородить. Хотя, может быть, эти не заморачивались на такие мелочи.

Одна из крыс, выскользнув из тумана, не метнулась под ногами, а остановилась, поводя мордочкой и принюхиваясь к чему-то гораздо более важному, чем я. Я остановился. Крыса бросила на меня быстрый взгляд: видимо, оценила расстояние и степень опасности – и снова уставилась куда-то в туман. Потом переступила лапами, развернулась – и скользнула обратно, откуда пришла.