Олег Кожин – Мистериум. Полночь дизельпанка (страница 33)
– Так нельзя… – невпопад залепетала Иоланта. – Мы журналисты, мы граждане другого государства, в конце концов… Будет скандал… международный…
– Будет международный траур, – горько поправил ее Мартынов. – Главы государств, объединенные общим горем. Что может быть прекраснее? И купол нашей столицы станет крепче и простоит еще десяток лет. Во имя жизни, блядь, и прогресса…
– О чем это вы? – Белых зябко повела плечами.
– Вы же журналист, Иоланта! Сделайте выводы! Вспомните, десять лет назад, шахтерский поселок Медвежий Ручей… ну?!
– Ушел под землю из-за сильнейшего землетрясения. Да, я хорошо помню. Погибло около трехсот человек…
– Триста
Роберт почувствовал, как индевеет, покрываясь снежной кухтой, позвоночник. Осененная догадкой, Белых сдавленно охнула.
– Любой рудник, любой завод можно взорвать в считанные секунды. – Игнат Федорович продолжал как ни в чем не бывало. – Главное перед этим загнать рабочих в бомбоубежище и призвать чудь. А потом поплакаться мировому сообществу о страшной техногенной катастрофе… Землетрясение, как же. Да у нас отродясь землетрясений не было! Разлом не в счет.
– И вы так спокойно нам об этом рассказываете? – нахмурился Роберт. Он никак не мог забыть паучьи движения Мартынова, пытающегося осторожно вытащить пистолет.
– А чего теперь скрывать? Вы ведь покойники, Зареченский. И я… тоже покойник.
– Почему? Почему вас бросили с нами? Я ведь слышал, что вы говорили…
Полковник невесело улыбнулся.
– Есть старая байка, про маленькую юркую крысу. Она всю жизнь занималась тем, что выражала волю Владыки. Носила людям его приказы, а седому подземному богу – людские молитвы. Она бегала под землю и обратно долгие годы. Время шло, крыса росла, становилась сильнее и больше. Пока однажды она не подумала, что способна потягаться с богом на равных…
Он замолчал, тревожно вглядываясь во мрак.
– Вот только остальные крысы так не думали. А бог всего лишь щелкнул челюстями, перемолов дуреху в мелкий фарш. Потому что для него она по-прежнему оставалась маленькой тварью. Глупой, слабой, но слишком надменной, чтобы это осознать.
– Ах, оставьте вы уже эти сказки! – раздраженно прервала его Иоланта. – Что нам теперь делать-то?
– Бежать, – прошипел внезапно замерший Мартынов и выстрелил едва ли не раньше, чем в зал влетел первый звездорылый уродец. Тщедушное тело по инерции проехало еще пару метров, а из круглого зева тоннеля, словно черти из ада, наползали черные тени. С треском погас свет, и обрадованная тьма торопливо нахлынула, захлестывая собой все свободное пространство. Уже в темноте еще трижды отрывисто рявкнул пистолет. В этих вспышках Роберт, избавившись наконец от ступора, сгреб Иоланту в охапку и ввалился в бытовку. Он едва успел включить фонарь и привалиться спиной к двери, как с той стороны врезался многоногий и многорукий невидимка. Широкие лапы скребли податливое дерево. Маленькие деформированные тела, упираясь, объединенные общей волей, постепенно отвоевывали дюйм за дюймом. Визг стоял такой, что закладывало уши. Но все это: треск, грохот ударов, жадное клекотание – разом смолкло, когда над залом, лавиной, сметающим все на своем пути камнепадом разнеслось громогласное:
–
Словно неведомое божество закричало во всю силу своих легких, гневно и требовательно. Голос наполняла такая невыносимая мощь, что Зареченский упал на колени, сжался, закрывая уши ладонями. Рядом в беззвучном крике раззявила рот Иоланта. В попытке скрыться от нахлынувшего ужаса она слепым котенком тыкалась в пол, в стены, в трясущегося Роберта, а у того даже не было сил, чтобы обнять, прижать, спрятать под собой.
–
В громыхающем реве стали проскакивать трескучие помехи. Глас стихал, исчезая, как вода в сливной воронке, пока не пропал вовсе. Обессилевшая Иоланта лежала на полу, дергая перекошенным лицом, как после приступа падучей. Роберт недоверчиво отнял руки от ушей, все еще опасаясь возвращения божественного гласа. Тишина стояла такая, что можно было без труда расслышать неровное дыхание Белых. Ожидая какого-то подвоха, он обвел бытовку лучом фонаря, почти ожидая, что вот сейчас из каждого темного угла полезут карликовые уродцы, и вдруг понял, что его смутило: отсутствие шума. Никто не выламывал дверь, не визжал, не процарапывался, ломая когти. Пошатываясь, Зареченский поднялся на ноги. Без упора дверь приоткрылась, образовав небольшую щель. Прижавшись к ней, Роберт оглядел разгромленный зал – пустой, если не считать раздавленных шкафов. Исчез белоглазый народец, прихватив с собой усатого полковника. Чудь унесла даже своих мертвецов.
Откуда-то с потолка раздался протяжный свист. Роберт поднял глаза, с удивлением разглядывая старенький репродуктор – погнутую алюминиевую воронку. Зареченский прислушался.
–
Не договорив, он отключился окончательно. В лучах налобного фонаря разлитая по полу кровь блестела яркой свежестью, точно пятно в детской раскраске.
Наступила полночь.
Они блуждали по кишкам «Маяка» словно сбежавшие из дома дети. Взявшись за руки, легкими тенями текли вдоль стен, цепенея от любого резкого звука. С болезненным ожиданием заглядывая за каждый поворот, выключая фонари и вжимаясь в ниши, когда мимо, с хохотом и визгом, пробегала белоглазая чудь, которая волокла отчаянно брыкающихся людей куда-то вглубь, в неведомую черную утробу. Окруженные слепыми демонами, шли перепуганные рудари в серых робах. В сопровождении подтянутых офицеров, чьи фуражки поблескивали «крысиными» кокардами, а пояса оттягивали прямые самурайские клинки, целыми отрядами шагали заключенные. Потухшие взгляды и вялые движения лучше любых цепей удерживали их от бунта. По рельсам то и дело проезжали вагонетки, вместо породы загруженные людскими телами, еще живыми, судя по тому, как мерно подрагивали их грудные клетки. Однажды, задевая покатыми плечами своды тоннеля, мимо прошел косматый зверь о шести лапах, волокущий за собой открытую тележку, в которой сидело полтора десятка фигур в грубых балахонах с низко опущенными капюшонами. Прячась в небольшом углублении, за пожарным ящиком с песком, Роберт зажимал Иоланте рот, пока чудовище не скрылось в темноте, увозя своих странных пассажиров.
Надеясь убраться подальше от того места, что как магнит притягивало чудь, ведущую безропотное мясо на убой, Зареченский шел в противоположную сторону. Петляя и кружа по лабиринтам «Маяка», они с Иолантой сбили ноги и нечеловечески устали. Больше не пугал вкрадчивый шепот репродукторов, возвещающий о начале Ночи Повиновения. Белых переставала плакать всякий раз, когда подлое эхо доносило до нее всхлипывающие завывания чуди. Страх притупился, истерся, точно натруженные за день ноги. Но, несмотря на исхоженные километры, вопли подземных жителей становились все громче и многочисленнее, тоннели незаметно уводили ниже, ниже, еще ниже, туда, где стены укреплял не армированный бетон, а грубо обработанные камни, гладкие от времени и миллионов тел, прошедших этим кошмарным путем. Шахта упрямо выдавливала журналистов в единственном нужном направлении. С каждым пройденным футом набирал силу влажный удушливый жар, идущий, казалось, из самого сердца преисподней. Не хватало только запаха серы, но его с успехом заменяла резкая вонь чудинского пота.
В какой-то момент тоннель выплюнул беглецов на открытое пространство. Разъехались, разбежались в стороны облицованные камнем стены. Пол резко, без предупреждения, ухнул в пропасть. Взвился и потерялся во тьме потолок. Только эхо – эхо давно произнесенных слов, шепотков, стенаний, молитв, – мечущееся под его сводами, давало понять, насколько колоссальны размеры пещеры. Все детали этого титанического нерукотворного зала проявлялись в поднимающемся со дна ровном сиянии, растворяющем в себе свет фонарей. Гладкие, точно отполированные, стены изрешечены ходами, лазами, дырами, как лунная поверхность кратерами. Со всех сторон к центру тянутся подвесные мосты, широкие и прочные, блестящие заводской смазкой на толстых стальных тросах, белеющие свежей стружкой на досках. А по мостам, раскачивающимся в такт движению, мерно вышагивает послушный двуногий скот…
И плыло, перекатывалось в воздухе розоватое марево, неуловимо напоминающее туман над Разломом. Менее густое и непроглядное, но такое же гипнотическое. Сладкая розовая вата, в которой болтались влево-вправо натянутые над пропастью дорожки. Их движения успокаивали, убаюкивали словно маятник. Предлагали присоединиться к всеобщему помешательству. Не в силах оторвать взгляда от завораживающей картины, Зареченский отступил назад, стремясь вновь оказаться под ненадежной защитой тоннеля. Показалось ему, или светящееся марево действительно скользнуло за ним, свиваясь кольцами точно призрачная щупальца?