Олег Кожин – Мистериум. Полночь дизельпанка (страница 100)
– А по тебе не скажешь.
– Нет такой работы, чтобы не сыскалась еще хуже.
– У тебя плохая работа?
– Ты даже не представляешь насколько.
– Но тебя устраивает?
– Мне хорошо платят. Год за три.
Этого я не понял, но на всякий случай сказал:
– Меня бы устроило.
– Хочешь вернуться на службу?
– Не уверен, что это возможно.
– Не уверен, но хочешь?
– А с чего такая забота?
– С того, что мне нужен билет.
– Так это правда?
– Что?
– Разговоры про Гимле.
– Зависит от того, что ты слышал.
– Слышал разное…
– Хватит трепаться, у меня дела. Садись в машину или иди куда шел.
К тому моменту я решил рискнуть. Тем более что еще неизвестно, в каком случае я рисковал больше. Обошел машину и уселся рядом с брюнеткой. Да, «семьсот семидесятый» шикарная машина.
– Как тебя зовут? – спросила она, резко тронувшись с места.
– Отто Кляйбер.
– А я Бертилда. Упустил клиента?
– Скользкий попался.
Она хохотнула.
– Ха! Ты думал, они все пойдут за тобой, как бараны?
– А куда им деваться? Не я, так кто-нибудь другой.
– Куда деваться, говоришь? Да хотя бы в Гимле.
– Слушай, как попадают в эту твою Гимле?
– Ты, я вижу, мужчина немолодой, но совсем зеленый. Ты в Послесмерти хоть чем-нибудь, кроме клиентов, интересовался?
Я вынужден был признать, что нет. Мне хватало забот с доставкой. Сожаление об утраченных возможностях снова отозвалось тупой болью в грудной клетке. И тут я заметил тщедушную фигуру на краю тротуара. Пару секунд спустя стало ясно, что это коротышка итальянец. Убегать он явно не собирался и улыбался так, словно встретил старых друзей. Мне бы насторожиться, но я окончательно запутался в происходящем.
– Он? – спросила Бертилда, тоже как-то странно ухмыляясь.
– Он, – подтвердил я.
– Ну а кто же еще, – бросила она, останавливаясь рядом с обладателем вожделенного билета.
Итальянцу почти не надо было наклоняться, чтобы заглянуть в машину. «Маузер» появился в его руке как по волшебству. Он держал меня на мушке, пока Бертилда доставала браслеты и застегивала их на моих запястьях. Потом он уселся сзади.
– Ну и зачем вам это?
Еще до того, как мне ответили, у меня во рту появился кислый привкус окончательного поражения.
– Спроси у своего хозяина, – процедила Бертилда. «Мерседес-бенц» уже мчался дальше.
– А как же билет?
Она расхохоталась. Коротышка подхватил. У него был особенно неприятный смех, театральный и с повизгиванием.
– Надо же, – заметила Бертилда, отсмеявшись, – они все еще покупаются на эту дешевку. Ладно, так и быть. Марио, покажи ему.
Итальянец бросил мне на колени бумажку, похожую на ту, которую я мельком видел в заведении «У Генриха», только почему-то слегка обгоревшую по краям. Теперь я смог прочитать, что на ней написано. Это был билет в театр-кабаре «Гимле» на костюмированное представление с участием комика Марио Торрегроссы. По крайней мере, фамилия у комика была забавная для такого коротышки. Судя по дате на билете – 1 сентября 1939 года, – представление давно состоялось.
Я уронил голову и несколько долгих минут провел в прострации. Я был раздавлен тяжестью окончательного поражения, внезапным осознанием навеки упущенного шанса, своего бессилия и крушения возлагавшихся на меня надежд. И снова это гнетущее подозрение: по какой-то неведомой причине именно я мог изменить ход событий, чему-то воспрепятствовать, кому-то помешать, кого-то спасти – но не понял вовремя, не стал той ничтожной песчинкой, которая разрушила бы набиравший обороты гигантский механизм заговора, а теперь уже поздно, поздно, поздно…
И все-таки меня хватило на последнюю бессмысленную попытку освободиться. Я намеревался выбить Бертилде ее кривые зубы, и наручники в принципе сгодились бы для этого. Разбейся мы все втроем в «мерседесе», меня бы и это устроило. Но проклятый Марио был начеку.
Удар пистолетной рукояткой по затылку отправил меня в темноту, которая оказалась всего лишь краткой передышкой на пути сквозь сумерки.
Теперь я здесь, в этой комнате, где нет окон и даже мое личное время остановилось навсегда. И, конечно, здесь нет ничего похожего на ширму, а значит, нет и выхода для меня. За часы, что тянутся как годы, мои слезы собираются у моих ног в желтоватые лужицы, но плакать бесполезно. Пространство вокруг меня уменьшается с каждым днем. Стены сближаются, пока я не начинаю задыхаться. Но никогда не задохнусь.
Я говорю об этом
Хозяин не приходит ко мне и больше не разговаривает со мной. Зато другие говорят слишком много и несут при этом какую-то чушь. Однажды меня привели к существу, которое заточило меня в этой комнате. Оно оказалось все еще похожим на человека, окружавшие его слуги – тоже. Я узнал в нем тибетца и все понял. У него была дырка во лбу, но он не выглядел мертвым. Демоны не умирают просто так.
Правда, потом я разглядел в дырке «третий глаз». Этот «глаз» следил за мной даже тогда, когда обычные глаза смотрели в другую сторону. А на левом рукаве у тибетца красовалась странно знакомая мне эмблема – меч в окружении рун.
Он спросил меня, зачем я сделал то, что сделал. Я не знал, о чем речь, но ответил честно: мне приказал Хозяин. «Нет никакого Хозяина, – сказал тибетец. – Твой Хозяин – тут». Он коснулся пальцем моего лба. И постучал, как будто это была дверь и как будто он ожидал, что ему откроют. К сожалению, я был связан. Но мне почти удалось откусить ему палец.
Тогда вся свора набросилась на меня. Они спрашивали меня, почему я убил свою секретаршу фрейлейн Шефер и до неузнаваемости изуродовал ее лицо. Это какая-то чудовищная ошибка. Я ее не убивал. Я ничего такого не помню. Они развернули у меня перед глазами мятую «Бильд» месячной давности. На всю страницу – статья с моей фотографией. Не пойму, откуда взялся этот снимок. На нем я выглядел просто отвратительно: улыбка и глаза человека, в чьем мозгу бродят идеи, которым лучше бы там и оставаться. Рядом была фотография Ингрид. Никаких уродств я не заметил. В статейке меня называли «свихнувшимся адвокатом», «этим чудовищем Кляйбером» и «Отто-психотто». Если уж газеты взялись за травлю, мне никогда не отмыться. Меня вырвало желчью.
Они говорили мне, что когда-то давным-давно я сжег дом, в котором находились двое взрослых и одна маленькая девочка. Они спрашивали меня, не знаю ли я, случайно, кем были сгоревшие люди. Я не знаю. Я ничего такого не помню.
Они говорили мне, что я насмерть сбил двух мальчиков, катавшихся на велосипедах, и скрылся с места происшествия. Я этого не помню.
Они спрашивали меня, не знаю ли я, кто отрезал голову несчастной старухе Циммерман, затолкал ей в рот ее же драгоценности и спрятал голову в моем сейфе. Я не знаю. Могу только заметить, что своей назойливостью вдова Циммерман способна вывести из себя даже святого.
Существо – по виду маленький итальянец – спрашивало меня, не знаю ли я, кто застрелил шесть девушек-танцовщиц в театре-кабаре «Гимле», что находился в доме номер тридцать один на Мантойфельштрассе, а потом взорвал само здание. Я не знаю.
Они говорили мне, что я зарезал владельца кафе «У Генриха» и нескольких посетителей. В другой газетенке, которую они подсунули мне, смаковались подробности. Якобы мне не понравилась игравшая в кафе музыка и я потребовал сменить пластинку, а когда Генрих сказал, что надо считаться с мнением других, достал нож. Из некоторых частей мужских тел я приготовил жареные колбаски. Прибывшие полицейские во главе с криминальинспектором Паульзеном будто бы застали «ужаснувшую их картину»: я сидел за одним из столиков, среди груды окровавленных тел, и с аппетитом поедал колбаски, запивая их лучшим коньяком.
Выдумать такое мог лишь тот, у кого и впрямь больное воображение. Проклятые газетные крысы, я всегда знал, что они безумны! А коньяк, между прочим, был дерьмовый.
Напоследок черноволосая женщина из свиты тибетца, страшная как смертный грех, спросила меня, зачем я так упорно преследовал герра Кристиансена, который всего лишь зашел в мою контору, чтобы оформить купчую на здание, в котором размещался театр-кабаре «Гимле».
Я не помню.
Именно эта черноволосая уродина произнесла слова, которые я когда-то уже слышал: «синдром лярвы». Она добавила с идиотским апломбом: «Несомненно», – и посмотрела на меня чуть ли не с жалостью. Но отвращения в ее взгляде было все-таки больше.
Тибетец снисходительно ухмыльнулся:
– Хотите сказать, что он уже не наш клиент? Я так не думаю. Оставим Отто наедине с его… гм, Хозяином.
Я смотрел на этого изувера. Ничего хуже нельзя было придумать. Хозяин умеет наказывать. Не будет ни прощения, ни искупления. И все же, пока он есть…
Чудовищная, непоправимая ошибка. Или, скорее, злой умысел. Здесь я узнал, что никакого правосудия не существует. Я пытался вскрыть себе вены зубами, и слуги тибетца надели на меня маску с дырами для глаз, ноздрей и рта. Демоны забрали у меня лицо и кормят насильно, через зонд, или впиваются в вены, чтобы разбавить мою кровь холодными ядовитыми сумерками и лишить меня остатка сил.