Олег Корабельников – К востоку от полночи (страница 18)

– Пусть, – упрямо отвечал Петя. – Они должны первыми сдаться.

– Вот дурень! – возмущался Чумаков. – Ты хочешь стать преступником? И ради чего? Ради дурацкой гордости? Мало тебя били, наверное.

– Не мало. Вполне достаточно. Но это в последний раз.

– Ты уже без селезенки, а остальное я тебе не вырежу, без остального не обойтись. В следующий раз я тебя не соберу.

– Ты не меня, а их будешь собирать, – зло усмехнулся Петя, – если будет из чего…

– Ты хоть в общежитие не возвращайся, – убеждал Чумаков. – И знаешь что, иди-ка ты жить ко мне. Я живу с братом, втроем будет веселее.

– На квартиру, что ли, возьмешь? – с сомнением спросил Петя.

– Нужен мне квартирант, как же! Жить с нами будешь, как друг, как брат.

– Не, – отказывался Петя, – я неуживчивый. Со мной тяжело…

Чумаков и сам понимал, что с этим парнем ему будет нелегко.

Странно было другим врачам, что Чумаков так возится с обычным хулиганом.

– На что он тебе сдался? – спрашивали Чумакова. – Залатал его, и пусть живет, как хочет. Если убьют, то сам виноват, если сядет, туда ему и дорога.

Чумаков в таких случаях выражений не выбирал.

– Дураки! – кричал он. – Мещане! Послушать вас, так все – дерьмо, одни вы, в беленьких халатиках, цвет и краса народа! Думаете, если вы паршивый институт закончили, то уже интеллигенты? На таких парнях страна держится, а вы – плебеи, работающие из-за денег и думающие о своих вонючих машинах и дачах да еще о капризных бабах, которым втемяшилось в башку нацепить серьги с бриллиантами. Вы давно бы всех загубили, кабы ответственности не боялись. Как поступит какой-нибудь несчастный ханурик, так вы сразу морду воротите, бич, мол, забулдыга, отброс общества, что на него силы тратить, вот, мол, лучше завмагу условия создадим, он-то отблагодарит…

Разумеется, Чумаков перегибал, с ним не спорили, но врагов наживать он умел не хуже Пети. Только его не били в подъездах, вот и вся разница.

Быть может, поэтому, при всем своем несходстве с Петей, он ощущал родство душ, тянулся к нему, и тот наконец признал его мужскую дружбу, а после согласился жить у Чумакова.

Он не умел хитрить, с ним было и легко и трудно одновременно. Легко оттого, что никаких задних мыслей у Пети не было, он весь был чист, прям и прост, говорил, что думал, и думал, что говорил, ну, а трудности возникали из-за этих же самых качеств.

Родина его была за тысячи километров отсюда, после службы в армии он остался в полюбившихся местах, легко нашел работу, легко освоил мудрое ремесло и, в общем-то, на жизнь не жаловался. Тот факт, что Петя не женат, дал повод Чумакову считать его своим единомышленником. Он обстоятельно изложил свою теорию, но Петя просто рассмеялся в ответ и в доходчивых выражениях объяснил, что ничего против женитьбы не имеет, но пока еще не встал на ноги по-настоящему и подходящая девушка не встретилась. Чумаков не огорчился, Петя был молод, и у него все было впереди: ослепление любви, короткое счастье, охлаждение и разочарование, развод, неприкаянность, снова женитьба, а мудрость придет с годами…

Так думал Чумаков, будучи уверен, что по-другому не бывает.

Итак, Петя был выписан, переехал к Чумакову, в спортивной сумке умещался весь его багаж, и вскоре вышел на работу. Чумаков с беспокойством ожидал, когда Петя выполнит свою угрозу, и, ничего не поделаешь, дождался. Петя пришел под вечер, вернее подкатил на такси к самому подъезду, сердобольный таксист поднялся на третий этаж и сказал Чумакову: «Забирайте вашего брата».

Чумаков выскочил, не одеваясь, В такси сидел Петя с распухшими губами и весело подмигивал.

– Помоги, Вася, домой подняться, до утра отлежусь.

– Какое там до утра! Ты же весь в крови!

– Это не моя кровь, – гордо сказал Петя. – Это из их носов юшка текла.

Чумаков щедро заплатил таксисту и с его помощью затащил Петю. Уложил на диван, помог раздеться, сразу же осмотрел и ощупал и, к великому своему облегчению, ничего страшного не нашел. Правда, одним зубом стало меньше, да кое-где синяки украшали лицо и грудь, а так – вполне сносно.

– Теперь все, – сказал Петя, засыпая. – Они сдались. Больше не полезут.

– Много ты знаешь! Они потом из-за угла нападут!

– Нет, – пробормотал Петя, – теперь все. Это мы на прощание отношения выяснили, а потом помирились…

Так и прижился он у Чумакова, а что касается неуживчивости, то были, разумеется, стычки, доходило до рукоприкладства, когда Петя чересчур возмущался поведением Сени и опускался до затрещины, но Чумакова он слушался из уважения, прямого и нелицемерного.

Он таким и представлялся Чумакову – открытым, бескорыстным, несколько недалеким и, что уж греха таить, хоть немного, но дуболомом. Фактически он и Чумаков держали на себе всю «семью» – деньги были общие, только Сеню ограничивали, чтобы совсем не спился.

13. Поздний вечер

И вот теперь, в горький свой час, Чумаков убедился, что он сам мыслил упрощенно, потому что такого поступка от Пети не ожидал никогда. Он не думал, что уйдет из дома Ольга, хотя и чувствовал, что она близка к этому, но что Петя, долго не раздумывая, решится на поступок, коренным образом меняющий его жизнь, даже не успеет уволиться с работы, и увезет с собой женщину, совершенно чужую, на родину, в родительский дом… Да ладно бы просто чужую – смертельно больную, обреченную.

«А вдруг она и в самом деле выздоровеет после родов? – подумал Чумаков, страдая. – Мог же я ошибиться? И гистологи могли ошибиться. Вбил себе и ей в голову, что она умрет, а вдруг… И какая же я скотина…»

«Еще бы! – воскликнула совесть, дождавшись часа мщения, – Мягко сказано, Вася! Я и слова подходящего не смогла придумать. Отец семейства! Благодетель! Преобразователь семьи! Человек будущего! Тьфу на тебя!»

Чумаков вздохнул и покорно вытер плевок.

Он так и проделал вечерний обход под неумолчный, непрерываемый монолог совести, сопровождаемый щипками, пинками и плевками.

«Ну и наплевала ты мне в душу, – устало сказал он, закончив обход и валясь в кресло. – Вот злая баба! Дождешься ты у меня – вытащу, выпорю и вымою добела». – «Это ты меня замарал! – кричала совесть. – Я была такая чистая, розовая, прозрачная, невинная, наивная, непорочная…»

Перечень эпитетов прервал телефонный звонок. Резкий и пронзительный в тишине пустой комнаты. Чумаков уронил пепел на стол и поднял трубку.

– Да, – сказал он, – я слушаю.

– Это ты, да? – спросил знакомый голос.

– Я, Сеня, я. Что там у тебя?

– Они уехали, – сказал Сеня. Язык заплетался и слова звучали невнятно. – Они все уехали.

– Я знаю. Это ты с горя напился или с радости?

– Ничего я не напился, – храбро отперся Сеня. – Это акустика такая. Слушай, они все уехали.

– Да знаю я, знаю. Что заладил? Ложись и спи. Утром я тебе всыплю.

– Ниче ты не знаешь. Я же говорю, они все уехали. Слышишь, все.

– Но ты-то с дедушкой остались?

– Да нет же, Вася, я один остался. Дедушка тоже уехал. Его увезли.

– Куда увезли?! – крикнул Чумаков. – Кто увез? Да говори ты толком, пьяница проклятый!

– Ну, эти, люди в белых халатах, взяли и увезли.

– Он что, заболел?

– Похоже, – сказал Сеня, зевая. Он засыпал с трубкой в руке. – Сказал, что пришла пора превращаться в таракана, – Сеня хихикнул. – Сказал, чтобы я позвонил куда следует, они приехали и увезли.

– Куда увезли? Что у него болело? Ты можешь внятно говорить?

– Ниче я не знаю, он сказал, я вызвал, они увезли. Я здесь один, ну и звери, конечно. Они не пьют, с ними скучно.

– Черт! И как назло я дежурю, не вырвешься до утра. Что с тобой разговаривать, утром разберемся.

– Не-а, – снова хихикнул Сеня. – Утром и я уезжаю. Надоело. К матери, на легком катере, куда подальше. К своей, своей матери, ты не думай.

– Ты что, спятил? Зима на дворе!

– Надоело, – повторил Сеня, – все надоело, – и опустил трубку.

Чумаков быстро набрал номер домашнего телефона, но сколько ни ждал, только длинные гудки были ему ответом. Сеня трубку не поднимал.

«Ну, вот и все, – подумал Чумаков. – Теперь я один. Я же хотел, чтобы все жили дружно и свободно. И этот покидает. И Сеня тоже… Дедушка, да, дедушка, даже не знаю его фамилии, где искать, как искать? Господи, дожить бы до завтра».

Он позвонил Оленеву и попросил его прийти, если, конечно, тот не слишком занят. А если занят, то все равно пусть придет. Он боялся оставаться один, вернее – наедине со своей совестью. «Когда-нибудь ты заставишь меня наложить на себя руки», – горестно упрекнул он ее. «Хоть ноги», – злорадно сказала она.

– Ребенок у меня тяжелый, – сказал Оленев, наливая остывший чай, – и еще двое не легче. Эх, реанимация, это вам не мед, кто о ней не знает, дольше проживет, – как сказал малоизвестный пока поэт. Ну, что у тебя? Что-нибудь личное или я нужен больным?

– Больному. Мне ты нужен.

– Разве тебе больно, если зовешь анестезиолога? На что жалуешься?

– На жизнь, – сказал Чумаков и рассказал о последних событиях.