Олег Корабельников – К востоку от полночи (страница 10)

Есть просто потребность в эмоциональных контактах, и беседа в таком случае сводится к неписанному ритуалу, где каждый получает то, в чем он нуждается – не молчит же, как сыч на суку, а общается, обменивается мнениями, рассказывает о своей жизни то, что считает нужным рассказать, приличия соблюдены, контакт осуществлен, а для глубинного и наболевшего существует узкий круг близких людей, перед которыми не стыдно обнажать страдающую душу.

Что каждый человек страдает по-своему, Чумаков понял давно. Даже сытый и самодовольный мучается от мысли, что может лишиться и сытости, и покоя. А сколько потерь, разочарований и обманутых надежд…

Столкнувшись вплотную с медициной, Чумаков близко соприкоснулся с еще одной гранью страдания – болью, болезнью, со стремлением избавиться от них. Да и сам, шагнув на пятый десяток, не сумел избежать двух-трех хвороб, пока еще не слишком серьезных, но твердо обещающих невеселую старость. Избавить человека от боли, страдания, от одиночества и несправедливости – высокие цели, красивые слова, но Чумаков искренне верил им, впрочем, никогда не говоря об этом вслух. И если бы его спросили, нравится ли ему работа и находит ли он высший смысл в своем врачевании, он бы поморщился, пожал плечами и ответил что-нибудь вроде: «Обычная работенка. Непыльная».

Он допил чай, разложил по папкам истории, натянул на голову накрахмаленный колпак.

– Ладно, – сказал он, – пошел врукопашную.

В профессорскую дверь, обитую дерматином, стучаться было бесполезно. Она была слишком мягкая, кулак тонул в ней, не пробиваясь до основы. Поэтому Чумаков просто толкнул дверь и, спросив на ходу: «Можно?», зашел.

Профессор Костяновский сидел за столом, как и подобало профессору, в окружении книг и раскрытых журналов. Лицо у него было внушительное, поза – впечатляющая, а глаза за толстыми стеклами, разумеется, добрые и умные. Чумаков не задержался на ковре и, не дождавшись приглашения, сел в кресло с видом независимым и даже вызывающим.

– М-да, Василий Никитич, – сказал профессор красивым, хорошо поставленным голосом, – ну, во-первых, здравствуйте.

– Мы уже здоровались, – сказал Чумаков. – Утром. На планерке.

– Ну вот, – вздохнул профессор. – Опять вы за свое. Вполне взрослый человек, а как мальчишка, право же.

– Простите, но я еще не обедал. Давайте о деле.

– Ну что ж, о деле, так о деле. Очередная жалоба на вас. Просят разобраться.

– Как же, разберемся, – пробормотал Чумаков, протягивая руку за листками бумаги. – А, опять от него… Завидная настойчивость. Хорошие бойцовские качества настоящего мужчины. Бьется до последнего вздоха.

– Читайте, читайте, – посоветовал Костяновский. – Это интересно.

– Не сомневаюсь, – сказал Чумаков и прочитал жалобу.

Она была похожа на детективный роман. На двадцати страницах машинописного текста бойким языком была изложена жизнь Чумакова, история его грехопадения, потрясающие подробности личной жизни и умопомрачительные сцены преступной деятельности. Остальное было посвящено тем, кто живет с Чумаковым. Характеристика каждого была дана с завидной полнотой и фантазией, автор не поскупился на сочные эпитеты и в довершение всего перечислил по номерам отрицательные качества самого Чумакова. Качеств было двадцать одно. Как в карточной игре.

– Очко-о, – протянул Чумаков. – Вы знаете, обо мне не писали даже в стенных газетах. Это написано не без таланта. Я растроган.

– И это все? – спросил профессор, перелистывая журнал.

– А что еще? Абсолютная чепуха, даже оправдываться не стоит. Но почему жалоба попала к вам? Я подчиняюсь администрации больницы, а не кафедре.

– Дело в том, что мне передали на рецензию историю болезни жены этого человека. Естественно, я должен отреагировать. Ну, а жалоба… Можете считать, что я специально забрал ее.

– Для чего?

Впрочем, он и сам знал – для чего. Ему хотелось услышать, что скажет профессор.

– Я найду способ замять эту некрасивую историю и обещаю вам, что она не выйдет за стены моего кабинета. Рецензию, естественно, тоже напишу благоприятную для вас. Но вы должны обещать мне…

– Уйти из больницы. Я вас правильно понял?

– Ну, зачем же так? – поморщился профессор.

«Еще бы, – со злостью подумал Чумаков. – Если я уволюсь, это будет полпобеды, если я подчинюсь – полная».

– Вы талантливый хирург, – продолжал Костяновский, – добрый и честный человек, вы прекрасно справляетесь с работой, и, право же, я бы не хотел вас терять…

– Вы? Лично? – снова перебил Чумаков. – Еще раз напоминаю, я работаю в больнице, а не на кафедре и вам не подчиняюсь.

– Я могу подействовать на вас и через администрацию… Вы понимаете, что если жалобе дать ход, то это может существенно отразиться на вашей судьбе.

– Это не первая жалоба, – сказал Чумаков, – и не последняя. Обычная кляуза.

– Да, не первая. Но может стать последней.

– В каком смысле?

– Понимайте, как знаете. А насчет того, кляуза или нет, то это надо доказать.

– Вы что же, хотите, чтобы я доказывал, что я не убийца в белом халате? Что я не развратник, что я не волочусь за пациентками, что я не превратил свой дом, прошу прощения, в бордель? Что я не принуждаю чужих жен к сожительству? Ну, что еще там написано? Патологический тип, не способный к созданию собственной семьи и в отместку разрушающий чужие? Хозяин воровского притона? Укрыватель тунеядцев и преступников? Тайный сектант? Неужели кто-нибудь поверит, что мой друг художник не кто иной, как тунеядец и карманник? Что несчастный одинокий старик – рецидивист, скрывающийся от закона? Что прекрасный рабочий парень – бандит и фарцовщик? Побойтесь бога, профессор Костяновский.

– Да, врач Чумаков, – в тон ему сказал профессор. – Да, но все эти факты требуют опровержения. Со стороны лица, написавшего жалобу, доказательства есть. Дело за вами. Я знаю все предыдущие заявления этого человека. В них речь шла о врачебных ошибках, допущенных вами, и не более того. И ведь, честно говоря, в самой идеальной истории болезни можно найти ошибки. Я полистал ее и кое-что нашел… Но тут затрагивается моральный облик. Ваша репутация, ваша честь, в конце концов, и очень существенно. Еще раз повторяю, я заинтересован в том, чтобы это осталось в стенах моего кабинета. Все зависит от вас.

– Понятно, – сказал Чумаков. – Так что же вы хотите от меня?

– Вы сами знаете что, – сказал профессор, многозначительно подчеркнув последнее слово. – Мне нужна нормализация атмосферы в клинике. Вы пользуетесь определенным авторитетом, к вам прислушиваются, вам верят, и если бы вы изменили свое превратное мнение обо мне, это пошло бы только на пользу всем нам.

– Ясно, – сказал Чумаков. – Я должен твердить, что вы – блестящий хирург, что ваша техника безукоризненна, диагностика гениальна, а лечение чудодейственно, что вы отличный организатор, крупный ученый, и как нельзя более соответствуете своему месту. Да что там! Вы способны возглавить не кафедру, а целый НИИ. Все, или я что-нибудь пропустил? Но неужели мое мнение что-нибудь изменит? Я начинаю уважать себя. Неужели это все?

Чумаков открыто шел на ссору, он хотел, чтобы Костяновский хоть немного повысил голос, разгневался, ударил кулаком по столу, обозвал бы его как-нибудь, короче – проявил бы простые человеческие чувства. Но как всегда, профессор был ровен и благожелателен, с высоты своего кресла он снисходительно посматривал на Чумакова, недосягаемый и величественный, он восседал на Олимпе, а Чумаков оставался где-то там, в пыли и скверне суетного мира.

– Не все, – спокойно сказал профессор, – это не все, – и добавил, четко выделяя ударения в словах: – Я хочу, чтобы вы оставили мою жену в покое. Вам ясно?

– Вот оно что-о, – протянул Чумаков и без разрешения закурил. – Так бы и сказали, профессор. Вы считаете, что я излишне беспокою ее? Или она вам жаловалась?

– Перестаньте паясничать, Чумаков. Противно смотреть. И погасите сигарету. Жена во всем призналась мне. Неужели вы не понимаете, что по сравнению со мной, вы – ничтожество. Вы и до пенсии останетесь жалким врачишкой, и я не позволю, чтобы ваше имя звучало в моей семье. Хватит с меня того, что я терплю вас в больнице.

– Ага, – сказал Чумаков, но сигарету погасил, – ага, Юпитер начинает сердиться. Это уже интересно. Я рад, что мы наконец-то поговорим по душам. Сколько же лет мы с тобой не откровенничали, а, Костик?

– Не смейте называть меня на «ты»! – негромко, но все же крикнул профессор, поднимаясь из-за стола. – У меня есть имя и отчество.

– А мне они не нравятся, – нагло сказал Чумаков. – Лучше я буду называть вас «гражданин профессор».

– Гражданином вы будете называть следователя. И я добьюсь этого. Вы на самом деле патологический тип. Вы развратник. И это мягко сказано…

– А вы потверже, не стесняйтесь. И уж не вы ли вдохновили автора жалобы? Нашептали, как муза? Ведь кое-какие факты знаете только вы. Обычно это называется подлостью. Среди честных людей, конечно. Но у вас-то другие взгляды, как известно.

– Послушайте, Чумаков, – сказал профессор, отходя к окну. Похоже было, что ему хотелось просто ударить Чумакова, – послушайте, ситуация явно не в вашу пользу. Не бравируйте своей наглостью. То, что было у вас с моей женой, должно остаться между нами. Если вы мужчина, то будете молчать.

– А я молчу. Но не ради вас, а ради нее. Дайте ей развод, вы погубите ее. Такие, как она, рождаются раз в столетие. Вы же паразитируете на ней. Вы и женились на ней, потому что она профессорская дочка. Если бы не тесть, вас бы и фельдшером не взяли. Накропали свои диссертации чужими руками, а потом выжили авторов из больницы, когда они стали не нужны и опасны. Это вам следует бояться меня. Я слишком много знаю о вас. И свидетели у меня найдутся.