Олег Измеров – Задание Империи (страница 93)

— Да это научный сленг. Я слушаю, очень интересно.

— Противники говорили, что Лонг покупает избирателей. Но разве это так? Наоборот, избирателей покупали до него. Ездили по домам, говорили, что, если не проголосуют за правильного кандидата, кто-то в семье может лишиться работы или банк опишет имущество за долги, а если проголосуют за того, кого надо, — наоборот, кто-то получит место или что-то в этом роде. Твердо ничего не обещали и чаще всего обманывали. Босс же делал что-то для народа и ничего не требовал взамен. Например, раздавал детям бесплатные учебники. Вашим детям дают учебники, но у вас свободный выбор, вы можете взять и голосовать за кого хотите. Разве это — подкуп?

— Если сравнивать с шантажом и вымогательством… Нельзя не признать, что это значительный прогресс, — ответил Виктор и вспомнил, что самолет с одноразовыми шприцами, что ЕБН пригнал из Америки, тоже подкупом избирателей не назвали. Кстати, а что такое самолет? Сейчас одноразовые шприцы в каждой аптеке, рай для нариков. И трудно сказать, благо это или зло, раз они везде валяются и каждый может наступить.

— Конечно! — воскликнула Джейн. — Но я, наверное, слишком вас заговорила. Вы почти не пьете пиво. Может, оно несвежее? Тогда я позвоню, чтобы заменили.

— Пиво как пиво. Нормальное, хотя ничего необычного. У нас в России сейчас тоже варить научились.

— А у нас это просто национальный напиток…

— Да, кстати о пиве. Как Лонгу удалось втиснуться между двумя мощными партиями? У него же вроде своя?

— Уфф…

Джейн привстала и покрутила ручку приемника, где диктор начал слишком долго трепаться. Янтарный ящик посвистел и поймал фокстрот «Without That Gal», мелодия которого подозрительно напоминала «Шумел камыш».

Как здесь любят жить в ритме фокстрота, подумал Виктор. Какой-то обязательный ежедневный стимулятор, как кофе и пиво. И еще он невольно подумал, что Джейн все-таки приятная дама, и не из каких-то капризных и стервозных богачей.

— Как вам объяснить… Наверное, надо начать с того, что нашу политическую систему не совсем правильно называют демократией. В Америке никогда не было демократии.

— Да? — совершенно искренне удивился Виктор, которому в девяностых внушали совсем иное. — А что же было?

— Это можно назвать плюрализмом.

— Вы изучали не только иностранный язык.

— Виктор, мы русские. Наверное, мы единственный народ, в котором еще живет дух Возрождения и тяга к энциклопедическим знаниям. Остальных просто натаскивают, как узких специалистов. Так вот, политическая система Соединенных Североамериканских Штатов — это плюрализм. Свободная конкуренция разных групп элиты. При этом отношения элиты с чиновничеством или, скажем, рабочих с хозяевами или менеджерами — это диктатура. Такая вот двойственность. Двойственность есть и в политике — например, правящая элита проявляет себя диктатором по отношению к тем, кто пытается с нею конкурировать, но вместе с тем пытается создать у населения видимость, иллюзию демократии. Правящие круги всегда говорят от имени большинства народа, хотя представляют меньшинство. Это понятно?

— Не совсем, но суть ясна. Жирные коты поделили власть.

— Можно сказать и так. В этих условиях слон и осел — ну, республиканцы и демократы — не могли быть партиями, стоящими на каких-то твердых, приципиальных позициях. Здесь нет твердой партийной дисциплины, как хотел большевик Ленин. Это конфедерации разных групп со своими интересами. А раз партия — не совсем партия, если она не отстаивает интересов определенного социального слоя, то нет и демократии, как договора разных слоев. Есть видимость демократии, за которой стоят внутренние игры одной и той же олигархии. Говоря словами Босса, обе партии хотят содрать шкуру с простого человека, но расходятся в вопросе, как лучше его для этого подвесить на крюк — вверх или вниз головой.

— Вот как? А я, честно говоря, думал, что это со… большевистская пропаганда.

«К чему же, интересно, она клонит?»

— Надеюсь, вы не считаете Даллеса коммунистом? Так вот, Лонг впервые создал настоящую партию, с жесткой внутренней дисциплиной. Однажды он приказал выкрасть своего соратника, который саботировал его линию, и посадил его на неделю на необитаемый остров.

— И как на это посмотрел закон?

— А как надо смотреть на предателей, готовых продать интересы страны и народа? Что с ними делать, когда они, получив власть, торгуют страной направо и налево? По крайней мере, так Босс сам объяснял этот поступок. В России не пробовали так делать?

— В России это невозможно.

— Но почему?

— Тогда все острова скоро будут обитаемы.

— Поэтому в России в таких случаях обвиняют в заговоре и отправляют на каторгу или на виселицу?

— Вам хорошо рассуждать — на вашей территории не было мировой войны. А то, может быть, тоже островов бы не хватило.

— Может быть. Не спорю. Америке повезло. В любом случае мы только тогда можем выбирать из партий, когда партии представляют собой нечто определенное. Поэтому народ отверг слона и осла и проголосовал за быка. Бык — это эмблема партии Босса.

— Партия, которая быкует? — усмехнулся Виктор.

— Ну эмблему посоветовали из ассоциации с биржей. Знаете, «быки» и «медведи»?

— Что-то представляю.

— Вначале хотели сделать эмблемой медведя.

Виктор чуть не поперхнулся пивом. Вот это был бы превед!

— Что это с вами?

— Ну это… бык он как-то американистее. Типа родео и прочее.

— Босс тоже так сказал. Поэтому его и зовут Главрыбой.

— Кем?

С Главрыбой у Виктора твердо ассоциировалось нечто булгаковское.

— Ну как это точнее перевести… Кингфиш, король-рыба, царь-рыба… В общем, есть мелкая рыбешка, есть крупная и есть главная, главрыба, если следовать новой русской привычке сокращать слова. Сев в президентское кресло, Главрыба уволил из госаппарата почти всех служащих и набрал новых… А вы еще не передумали идти на пляж? Жара уже спадает.

— Ничуть. Обновим новые плавки.

— Кстати, купальные костюмы можно не покупать, а брать напрокат прямо на пляже.

— Белье напрокат? Знаете, это как-то…

— Оно выстирано и выглажено. Вы же пользуетесь в гостинице постельным бельем? Его тоже стирают и гладят.

— Ну все-таки… Не знаю, как-то это не совсем…

— Слушайте, я, наверное, начинаю хмелеть… У меня такое впечатление, что вы, Виктор, родились и выросли в богатой семье. В которой можно не думать о том, что завтра можно остаться без службы, без крыши над головой, без гроша в кармане, без теплой одежды, без всего. Тогда привыкают к таким мелочам, например, покупают себе купальный костюм, не думая, что будет завтра, снимая апартаменты, обставляют своей мебелью… Это не критика, просто разница ментальности. Или, может, ваши детство и юность прошли в очень богатой стране. Может быть, когда каждый из нас здесь получит по четыре тысячи долларов, здесь все будут думать точно так же.

«Блин, наш СССР, оказывается, был богатой страной, а мы этого не знали и не ценили».

…Обсыхая в полотняном шезлонге и слушая, как океанские волны разбиваются об американский континет, Виктор пытался представить себя где-нибудь в Евпатории, но получалось плохо. Во-первых, прибой был повыше, грохотал, как в шторм, и воздух сильнее насыщен океанскими брызгами и соленой пылью, а во-вторых, пахло здесь немного не так. Купаться, как оказалось, можно было только в присутствии рядом мистера Сэллинджера, а Джейн бегала окунуться лишь тогда, когда они выходили из воды; вещи в итоге все время находились под присмотром. Спасателей, кстати, и на деревянных вышках, и на катерах на этом пляже хватало. Короче, появилась возможность спокойно подумать под транслируемый местной радиосетью фокстрот «Когда я готовлю завтрак для моего любимого».

Картина получалась, как говорили во времена Горбачева, пестрая. В голове Виктора сложились сразу два образа Хью Лонга, которого он должен был склонить, как помнит читатель, к созданию атомной бомбы. Первый Хью Лонг выглядел провинциальным бунтарем, бросившим вызов богатой элите, чтобы создать в Америке средний слой — среднего зажиточного американца. Второй Хью Лонг смотрелся циничным демагогом, спекулировавшим на мечтах американцев, беспринципным политическим карьеристом и полуграмотным самодуром. Как это все сочеталось в одном человеке, можно было только догадываться. А может, эта двойственность есть всенепременное качество каждого здешнего политика?

Плюс к тому было непонятно, кто же за Лонгом стоит. Кто стоит за этим гигантским переделом накопленных в стране денег, сосредоточенных в руках кучки семей. Население — это, конечно, опора, это, конечно, активисты и голоса, но листовки, эфирное время, те же поездки по стране — на это нужно конкретное бабло. Средний класс тут пока хилый. Значит, в Лонга вложились богатые. Кто и зачем, вернее, подо что?

— Сейчас везде негры, — раздался громкий голос где-то позади и справа. Здесь на пляже говорят громко, видимо, из-за океанского прибоя. — Этот южанин привел с Юга целые полчища негров и женщин, и они выживают нас! Зачем наши предки освободили Юг?

— Разумеется! — донесся ответ. — Эти квоты! Эти феминистки, которым место на кухне! Феминизм — это от машин. Когда женщина готовила у очага, она не думала о политике. Мясокомбинаты, автоматические кафетерии, рефрижераторы — все это портит американское общество.