Олег Измеров – Ревизор Империи (страница 99)

— Хороший вопрос, — хмыкнул Виктор. — А кого вы будете потом ненавидеть?

— Простите, не понял вашей мысли.

— Я расскажу о советской военной пропаганде, она научит ненавидеть врага. Но война кончится. С химоружием проще, оно охраняется, и за ним присматривает госбезопасность. А ненависть — это оружие масс. Его можно направить против власти, или власть, чтобы избежать этого, направит нее на кого-то еще. На коммунистов, безбожников, иноверцев-инородцев, на нового внешнего врага. Кого в России будут ненавидеть после войны?

— Никого, — тут же ответил Радынов. — Никого. Русский человек милостив к поверженному врагу. Оружие масс, говорите. Да, оружие. Оружие, которое на Руси без дела не вынимали, и без славы не вкладывали.

— Ладно, — Виктор на мгновение в задумчивости прикусил губу, — но тут же продолжал, — я открою вам секрет благородной ярости. Да, закон этой войны — убей. Убей врага прежде чем он убьет тебя. Но причина безграничной ненависти к врагу — любовь. Солдат каждую минуту должен помнить, что там, далеко, его ждет любимая и верит, и готова встретить его любым, и это ее он защищает здесь от врага. Солдат должен помнить детей своих, их глаза, ту радость над детской колыбелькой — он их защищает. Солдат должен помнить мать свою, что дала жизнь, и отца, подымавшего в детстве на руки. Солдат должен любить своих товарищей и думать о них в минуту боя, не о себе, и так некогда ему будет думать о смерти. И все это — жены, дети, родители, товарищи — все это вместе наша Родина, и это наша земля, и никому нас с нее не изгнать.

— Значит, война — это любовь?

— Война — это последний способ сохранить любовь. И справедливость. Когда человеку его враги не оставляют другого выбора, когда… Когда иначе жизнь его больше смысла иметь не будет. Вот так, наверное…

Глава 20

Глава Ложь умирающей тревоги

Утром было великолепное синее небо, обрамлявшее серебристый, сияющий в солнечных лучах дирижабль.

Дирижабль был огромен. Когда в третьей реальности Виктор видел дирижабль в небе, он и не предполагал, насколько гигантским тот покажется вблизи. Пузатая матерчатая рыба, размером с девятиэтажную «китайскую стену» подъездов этак на пять, была привязана к земле десятками тросов, напоминая опутанного веревками Гулливера; толпа людей, окружившая серебристого гиганта, состояла в основном из стартовой команды и охраны. Тросы были знакомого желтоватого цвета. «Капрон» — догадался Виктор. На пузатом боку, который словно дышал под легкими порывами ветра, старославянскими буквами было выведено «Россия».

Эмма по случаю полета одела длинное бело-зеленое полосатое платье с двумя рядами мелких блестящих пуговиц сверху донизу и широким белым отложным воротничком, и темно-зеленую шляпку с широкими полями от солнца и страусовым пером. Всю дорогу на летное поле она держала в руках угловатый, как кейс для инструмента, коричневый саквоях, распространявший запах свежей кожи. Похоже, в местных условиях это должно было выглядеть обыденным и внимания не привлекать.

За полсотни метров от аппарата их «Паккард» остановил человек в незнакомой форме; к машине тут же подскочила пара носильщиков с тележками на больших велосипедных колесах.

— Ну, господа, с богом, — Радынов в светлом костюме и, почему-то, в кепке, пожал Виктору руку. — На вас, Виктор Сергеевич, и на вас, Эмма Германовна, теперь вся надежда.

Молодцеватый стражник пограничной охраны, выглаженный и с лакированными усами, тщательно проверил их паспорта и билеты, и со словами «прошу вас, господа», передал в руки ожидавшего внутри гондолы стюарда, который осторожно провел их в каюту. Будущая временная обитель оказалась довольно узким пеналом, стены которого были обиты китайским голубым шелком с золотыми птичками; верхняя койка с ограждением из сетки была подвешена потолку, а возле нижней, на узком столике у здоровенного, как крышка выварки, иллюминатора, стояла ваза с цветами. Скромный интерьер завершали откидной умывальник, вентилятор и туристская табуретка из алюминиевых труб с матерчатым сиденьем. Электрический светильник в круглом молочном плафоне на потолке ностальгически отдавал пятидесятыми. Из речи стюарда Виктор понял главное: курить только в специальном месте, чуть ли не под угрозой выбрасывания за борт с парашютом, санузел и умывальник в хвосте, столовая, она же кают-компания — в голове, у них вторая очередь на питание, а вызывать стюарда есть электрическая кнопка. Как и, самое главное, для чего пользоваться углекислотным огнетушителем, Виктор знал с детства.

— Миленько, — произнес он, окинув взглядом помещение. — Я боялся, что в креслах спать придется. Я, естественно, наверху. Поскольку табуретка не слишком удобна, вы не возражаете, если я иногда буду сидеть на нижней полке?

— Это можно, — небрежно процедила Эмма. — Нашим врагом на ближайшую пару дней будет скука. Я взяла в дорогу роман Шарлотты Бронте. А вы, наверное, собираетесь играть в карты?

— Предлагаете выбор оружия убивать время? Предпочел бы козла забивать.

— У вас там приносят языческие жертвы в полете?

— Я про домино. Но, пожалуй, здесь не будет компании.

— Я предпочла бы прогулки верхом. Но, боюсь, здесь тоже не будет компании.

— Кстати, о компании. Есть информация, кто наши соседи и какова слышимость?

— Об этом позаботились. Нас не подслушают, даже используя стетоскоп или стержень.

В дверь постучали. Стюард с колокольчиком проверил, нет ли в каюте провожающих, предупредил о том, что судно готовится к взлету, посоветовав встретить момент отрыва от земли сидя, и, уходя, оставил на столе коробку леденцов «от закладывания в ушах». Эмма взяла леденец и стоически присела на койку.

«А ведь в наше время такой полет стоит бешеных денег» — мелькнуло у Виктора.

Чихнули и застрекотали моторы, над головами путешественников что-то загудело, зашипело и начало поскрипывать. Виктор на всякий случай откинулся назад и взялся руками за края койки. Послышался звук рожка, гондолу качнуло и дернуло вправо, и мимо окна упало что-то вроде троллейбусных вожжей; Эмма инстинктивно ухватилась за руку Виктора. Спустя секунду она уже взяла себя в руки и сидела ровно.

— Хотите взглянуть, как взлетаем? — вежливо предложил ей Виктор. — Извините, а то я у окна…

— Не сейчас.

Земля медленно и неторопливо поплыла вниз и назад. Моторы шумели не слишком сильно — казалось, что дирижабль сопровождают три кукурузника. Вскоре выяснилось, что и летит от на высоте кукурузника — метров пятьсот, не более, и со скоростью кукурузника, вот только своим покачиванием напоминает речной теплоход. Внизу, как на игрушечном макете, проплывали рощи и деревеньки, а чуть поодаль виднелась железная дорога, и сизый паровозный дымок стелился по окрестности. Виктор понял, что дирижабль ориентируется на линию. «А как же ночью?» — подумалось ему, и от этой мысли стало довольно тоскливо. Чтобы развеяться, он встал и вышел в коридор.

В салоне-столовой стоял негромкий гул голосов — наверное, это был бы полушепот, если бы не срекотанье моторов. Два из четырех столиков заняли картежники, за остальными на плетеных диванчиках и креслах кучковалась и беседовала штатская публика; фраков, золотых цепанов и других атирибутов роскоши, Виктор не заметил, и отнес пассажиров по виду к интеллигенции. Дам было всего четыре; одна из них, молодая и стройная, была в ярко-сиреневом авангардном платье с крупными черными пуговицами и кружевным шарфом на шее, конец которого свешивался из-под косого клапана на груди, опускаясь до пояска. С ней уже вели беседу, распушив перышки, два кавалера. Виктор спокойно подошел к крупной тарелке иллюминатора и посмотрел вниз.

— Добрый день. Вы есть русский?

Спрашивающий его человек был невысоким мужчиной за тридцать, с большой залысиной на лбу, усами Кисы Воробьянинова из гайдаевского фильма, в пепельно-серой тройке с широким галстуком и с пенсне со шнурком на вытянутом вниз носу; лицо его чем-то напоминало пасхальное яйцо. Судя по запаху табака, он был только что из курилки.

— Добрый день. Виктор Еремин, из России.

— Конрад Майснер, Германия, репортер. Вы напоминаете мне эльзасца, и я решил говорить с вами. Путешествия есть возможность найти интересного человека, собеседника. Я имел много путешествий по России, это есть много фотографических снимков, есть несколько книг, что я написал здесь. Но время другое, и я вынужден совершать этот полет. Я расскажу о нем в моей новой книге.

— Я совершенно неинтересен для прессы.

— Но есть причина ехать с супругой в Швейцарию на этом летательном аппарате, так?

— Дела коммерции. Можно было обойтись и без меня, но фирме нужен взгляд технического специалиста. Жена — переводчик.

— Подробности есть тайны коммерции? Да, это обычное дело. Наверняка это что-то относится к производству оружия, скоро вся коммерция станет производством оружия. Этот воздушный корабль тоже часть производства оружия, многое в нем есть большой секрет, такой, что не знает сам Цеппелин. Я не расспрашиваю. Чужие тайны не всегда полезны для здоровой жизни.

— Почти угадали. Россия предстоит масштабная война с голодом и болезнями, противник должен быть полностью истреблен.

Конрад машинально подправил усы параллельно полу.