Олег Измеров – Ревизор Империи (страница 46)

— А вы говорите, с головой все в порядке.

— Что я не так сказал?

— «Грипп», сударь, это по-русски, «хворь». Испанская хворь. Вот я и пытаюсь узнать, что это за хворь. Вы захворали или кто-то из близких? Вас ко мне врач направил?

— Да я пока здоров, мне узнать, где делают прививку от гри… от этой болезни.

— Что за болезнь? Подождите… как вы вообще узнали про эту испанскую хворь.

— Может, она как-то по другому по науке называется. Слышал на рынке, что страшная эпидемия.

— Где эпидемия?

— В Европе… ну, наверное, и в России… скоро начнется.

— Ни о каких страшных эпидемиях в Европе до сего дня не слышал. Постойте: давайте-ка я позвоню Ненашкину в больницу, сегодня его дежурство. Пройдемте, там у меня телефонный аппарат.

Телефон оказался деревянным шкафчиком и висел на стенке. В трубке был один наушник, а говорить надо было в торчащий спереди рупор. После манипуляций с криками «Барышня!» верчению ручки и стучания по рычагу удалось установить коннект; провизор кратко изложил суть беседы и протянул наушник Виктору.

— Говорите. Георгием Романовичем зовут.

— Здравствуйте! — хрюкнуло в трубке.

— Георгий Романович, здравствуйте! — заорал Виктор. — Георгий Романович, подскажите…

— Сударь мой, — пророкотало в трубке сквозь шорохи, щелчки и гудение, — будьте добры, сообщите симптомы болезни, об эпидемии которой вы слышали.

— Ну, высокая температура, тридцать девять и выше, слабость… вирусная инфекция дыхательных путей.

— Что-то вроде инфлюэнцы?

— Да! — обрадовано заорал Виктор. — Инфлюэнца, вот как она называется.

— Ну так она давно известна. И смерти от нее теперь редкость.

— Это новая! Сопровождается острой вирусной пневмонией, кровотечением в легких, кровохарканием. Люди умирают, захлебываясь в собственной крови. При этом резкое понижение давления, поражение сердечно-сосудистой системы, и эта, как их… не геморрои, а что-то похожее.

— Может, геморрагии, сиречь кровоизлияния?

— Да, геморрагическая сыпь, вот. Много смертельных случаев, умирают на второй-третий день. Началась эпидемия в Испании. Где от нее прививают? Или не прививают?

— Когда началась эпидемия?

— Ну это… весной. С месяц назад.

Невидимый Георгий Романович промычал что-то про себя, потом в трубке затихло, и были слышны только шорохи и жужжание.

— Сударь мой! — вновь ожила трубка спустя пяток секунд, — понимаете… эээ… последнее время участились случаи пускания слухов о разных ужасных болезнях. Похоже, вы жертва подобной провокации. По моему мнению, этот слух пущен людьми, которые понимают в медицине. Вы не заметили, кто говорил об эпидемии?

— Нет… краем уха, а там некогда было, вот только сейчас утром дошло.

— Следующий раз, как услышите, лучше заявите об этом в полицию. Если бы в Европе была эпидемия, нам бы в тот же день телеграфировали. Конечно, в России случаи инфлюэнцы встречаются, и в Бежице тоже, но такой клинической картины, как описали вы, слава богу, не наблюдалось. Будьте покойны, если что-то случится, вас известят. Вы на паровозном служите?

— Да, конструктором.

— Ну так вас, в случае чего, всех направят на прививку, и без нее на службу бы не приняли в случае эпидемии. Кстати, оспу вам прививали?

Виктор пробормотал «Да, спасибо», поблагодарил и повесил трубку.

«Эпидемии не было», напряженно размышлял он, торопясь к проходным, «а почему не было? Вроде как стихийные события тут не меняются. Значит, вирус H1N1 уже стал смертельным и где-то гуляет… ну да, гуляет, а войны — то не было, меньше перемещений людей, меньше скученности, антисанитарии, ослабленных организмов. Вселенский мор откладывается. Бежать предупредить? Ага, как же, зацапают, как шпиона и провокатора. Танки построим, а нам это поможет? А что поможет? Интерферон? Арбидол? Надо было в медицинский идти… И вообще — местная технология это осилит? Тут ведь и антибиотики не помогут. Как вакцину делают? Из куриных эмбрионов? Надо было на врача, надо было на врача, да и вжиться проще бы было».

Возле здания гимназии на Виктора хлынул пьянящий, сладкий аромат цветущей липы с молодых деревьев, умытых теплым ночным дождем. Волны знакомого с детства запаха смывали с души тревогу; это была какая-то нить, связывавшая с его, Виктора, Брянском второй половины двадцатого века, с городом, в котором он прожил большую часть своей жизни. Над головой и впереди его роями носились майские жуки; внезапно он заметил на одной из веток серый пушистый комок и удивился: то была настоящая белка. Белка суетливо сновала среди свежей благоухающей зелени и поминутно что-то хватала; возможно, тех же жуков. Живность словно противилась приходу человека в эту точку земного шара, еще не так давно бывшую лесом.

Мценская жидкой кашей выплескивалась из-под колес проезжавших телег — натасканная из проездов грязь серыми полосами наросла на брусчатке с обочин. Сейчас эта улица казалась Виктору настоящим проспектом — ее ширина, мудро заложенная архитектором навырост, никак не сочеталась с длинными, приземистыми пеналами одноэтажных каменных казарм. За деревенскими домиками по левой стороне уже вырастали ряды однообразных стандартных каркасных двухэтажек, обкладываемых снаружи серым кирпичом. Вдали виднелись красно — белые теремки зданий у Бани.

Ближе к кварталу «колонок» Мценская стала заполняться народом; люди, как струйки дождя, появлялись из встречных улиц и переулков, собирались на проезжую часть, и двигались к заводу все набирающим силу ручьем. От казарм выходили группами, громко переговариваясь между собою; голоса сливались в непонятный Виктору гул. В этом потоке картузов, темно-коричневых и темно-синих засаленных пиджаков и сапог, лишь изредка мелькали светлые женские платки: работницы в платьях, подвернутых до щиколотки и приметанных, казались вовсе не измученными непосильным трудом, бойко перебрасывались словами со знакомыми и не очень, и, встречая товарок, весело заводили с ними разговоры. К проходным ручейки слились в бурлящий, говорливый поток; Виктора несло этим потоком к деревянным воротам, как щепку, и тут он внезапно почувствовал, какая сила на самом деле скрыта в этой темной, кипящей массе, сила мускулов и ума, умноженная в десятки и сотни раз паром, электричеством и рычагами машин. Эта силой управлял рев гудка и установленный инженерами распорядок, превращая в паровозы, мосты, элеваторы, танки и трактора, и, казалось, нет на земле такого препятствия, которое не снесла эта сила, преобразовав в дома, цеха и все новые машины.

«Так вот откуда пошла идея пролетарского государства!» — подумал Виктор. «Она не в расчете, не в теории, она идет из чувства организованной заводским гудком массы. Чувства принадлежности к необоримой силе, способной переустроить землю».

Дальнейшее утро пятницы никаких опасностей не предвещало. Работа началась с того, что Бахрушев уточнил задачу: оказывается, в первую очередь, надо было изготовить на заводе что-то вроде концептуального образца супертанка, показать генералам его боевые качества, а затем проектировать фактически заново, одновременно проектируя и танковый завод под будущую технологию.

— Пусть он будет сейчас у вас хоть золотой, — пояснял Бахрушев. — Нам надо две вещи. Во-первых, показать в Москве, подо что Обществу дают деньги, что машина уже есть. Во-вторых, мы будем знать, какие цеха строить, какие участки создавать, что у кого закупать или изготавливать самим. Форд тоже сначала свой мотор сделал, потом под него завод.

Короче говоря, Иван Семенович, сам того не подозревая, разрубил тот гордиев узел, который в советском танкостроении запутывали аж две пятилетки.

Дальнейшее знакомство с ситуацией добавило приятных сюрпризов. Пять мирных лет плюс попытки царского правительства ускорить индустриализацию приблизили технические возможности практически к советским конца двадцатых, а кое в чем Российская империя даже превзошла тогдашний Союз. Во-первых, можно было катать однородную броню по крупповскому методу практически любой разумной для танка толщины, и при необходимости расширить производство в разы. Во-вторых, в России уже пару лет, как у французов купили лицензию и начали выпускать восьмицилиндровый авиадвигатель «Испано-Сюиза», причем, по требованию заказчика, двигатель был перепроектирован с увеличением объема, за счет чего мощность выросла до трехсот сил. Движки ставили на двухмоторные бомбардировщики «Скиф» конструкции Сикорского и на одномоторные бипланы Григоровича, которые в документах именовали «штурмовым аэропланом».

В России уже могли делать и планетарные коробки передач, и даже без роликоподшипников — как оказалось, планетарка стола на том самом «Форде», который чуть не переехал Виктора в первый день, а заодно и на «Баяне». Наконец, самой большой неожиданностью оказалась 57-мм скорострельная противоаэропланная пушка Розенберга с длиной ствола 60 калибров, которую, несмотря на ряд проволочек, усовершенствовали и запустили в производство наряду с трехдюймовой пушкой Лендера, мечтой всех альтернативщиков. Правда, выпуск обоих орудий пока было небольшим — десятки в год — но для концептуального образца хватало.

Единственное, чего Виктор не понял — это каким образом царизму удалось экономическое чудо, но это пока не интересовало. Оставалось все найденные достижения уложить в пресловутые шестнадцать тонн.