Олег Измеров – Ревизор Империи (страница 29)

«Это все потом», решил Виктор, «а то опять во что-нибудь вляпаюсь».

На лестнице «голландской казармы» он буквально натолкнулся на шефа, который, бурча что-то под нос, неторопливо спускался со второго этажа, похлопывая ладонью по широкому поручню дубовых перил.

— Вы уж извините, Иван Семенович, подвел я вас…

Бахрушев удивленно посмотрел на него.

— Что еще случилось?

— Да с Коськиным спор вышел.

— Это по поводу цеха?

— Да. Не выдержал, ввязался.

— Что вы извиняетесь? — рассерженно воскликнул Бахрушев.

— Я, конечно, понимаю, что исправить ничего нельзя, а вы за меня…

— Что вы извиняетесь? — закричал Бахрушев. — Вы правильно поступили! Никогда, слышите, никогда не извиняйтесь за это! Что, лучше если бы люди погибли? Моду взяли на толстовщину! Еще раз услышу от вас такое — сам выставлю за ворота!

— Да собственно… — промолвил растерявшийся Виктор, — вы-то за меня отвечаете.

— Отвечаю! И вижу, что в вас не ошибся! Пока вижу.

Бахрушев перевел дух, достал платок и утер красное, вспотевшее лицо.

— Между прочим, — продолжил он уже более дружелюбным тоном, — похоже, что у вас появился покровитель. Чем закончилась ваша беседа с Аристарх Петровичем?

— Простите, кем?

— Ну, полковник Добруйский, из губкомиссариата. Вы же на него нарвались.

— Да вроде мирно. На ужин пригласил в «Русский Версаль».

Бахрушев удивленно крякнул.

— Однако! Вы, похоже, у нас баловень судьбы. Только теперь будьте осторожны.

— Понятно. Коськин мстить будет?

— Коротки руки… Он в друзья набиваться будет — мой совет, не доверяйте. Остерегайтесь также, если господин Добруйский будет приглашать в какую-нибудь секретную лабораторию. Вокруг него вьется куча прохвостов… вернее, не вокруг него, а вокруг казенных денег. Вы меня понимаете?

— Да уж куда понятней. Может, вежливо отказаться от ужина, срочные дела?

— Ни в коем случае! — воскликнул Бахрушев. — Лучше дела отложите, если таковые появятся! Да, должен вас сказать, вы все равно узнаете: я доложил о вашем предложении дирекции. Доложил от своего имени. У нас не смотрят на то, что предлагают, у нас смотрят, кто. А тут дело на многие миллионы, добыча марганцевых руд… да что я вам объясняю, сами прекрасно понимаете. Я уже начал хлопотать вам премию. Одобрят идею — поедете с делегацией в Англию, изучать процесс выплавки. Вас это устраивает?

— Вполне. Я не ищу славы, а деньги, честно говоря, в моем положении не помешают.

— Хотите продолжать исследования радио? Я уже заходил к вашим поручителям.

— Ну… не в ущерб делу конечно, а наоборот. Техника слабых токов имеет большое значение для автоматизации производства… Скажите, а на заводе все цеха такие?

— А вы не смотрели? Не любопытствовали?

— Да при такой серьезной продукции любопытствовать…

— И то верно. Нет, в других получше. Здание хотели сносить, но тут заказ, а все другие цеха загружены… Вам похоже, не понравилось?

— Раз хотите честно… Каторжная тюрьма это, а не производство.

— У, голубчик, это вы лет пятнадцать назад не видели, какая в России промышленность была, — печально усмехнулся Бахрушев. Мне-то поездить довелось. Вон в Витебске на фабрике «Двина» был такой мастер-француз, фамилии сейчас не припомню, бил рабочих, особенно девушек. Одна шестнадцатилетняя девица и подговори рабочих облить этого мастера маслом и на тачке из цеха вывезти. Ну, зачинщиков сразу в полицию, а там им спину и другие части тела резали, в разрезы соль засыпали. Короче, девица эта из полиции старухой вернулась. А вы говорите.

— Так это же фашисты прямо какие-то! — вырвалось у Виктора.

Бахрушев внимательно посмотрел на него.

— Фашисты? Это что-то вроде полового извращения?

— Ну, это… Это научный термин такой, чтобы по черному не ругнуться.

— Я понимаю. Сейчас-то времена куда лучше настали. Заработки выше, рабочий день ограничили, санитарию требуют, комиссия по охране труда ходит… Правда взятки этой комиссии всучит норовят, вот и на что-то глаза закрывают. И не только комиссии вон, детали сдают контролеру, за взятки брак принимают. Пока что с этим делом воюют больше в казенных ведомствах. Господин Столыпин сказал — за эрой жестокости в России грядет эра милосердия.

— Эра милосердия? — переспросил Виктор.

«Так, попаданец читал Вайнеров. И вообще, похоже, советский».

— Ну, злые языки переиначили в «эру малосердия», но вот сами смотрите. В больнице теперь не только бесплатно лечат, но и больных содержат за счет завода. Почти все рабочие в ведомостях подпись ставят, а не крестик. И травм у нас меньше среднеотраслевой цифры в десять процентов. Разве нельзя не видеть таких вот подвижек? А школы, гимназия, училища? А восьмичасовой рабочий день? Нормальные рабочие столовые? Отдельные дома вместо казарм? Детские сады, приют для сирот, дом инвалидов? Это, по-вашему, не успехи? А что вы знаете о планах Общества дать электричество в каждый дом?

Виктор развел руками.

— Наши успехи неоспоримы. Простите, а десять процентов — это от чего?

— Как от чего? — недоуменно вскинул брови Бахрушев. — Травму или увечье получает каждый десятый. Нашему б рабочему внимания и аккуратности побольше…

— А, ну, господи… Я просто растерялся, потому что, это ж, действительно, процесс пошел. Ну, за исключением.

— Будет вам дипломатничать! Так говорите — каторжная тюрьма? Вот что, Виктор Сергеевич, к завтрашнему вечеру вы составите мне записку, почему надо строить новый тракторный цех. Постарайтесь подобрать убедительные доводы. А то, знаете, у нас привыкли все на ошибки конструктора пенять. Займетесь только запиской.

Глава 20

Двести пятьдесят шесть оттенков серого

— А вы раньше были журналистом?

Новенькая, отливающая черным лаком машинка «Ундервуд» чем-то напоминала старый комп с монохромным монитором. На белой оштукатуренной стене висел лубочный плакатик: «Русские воздухоплаватели бросают зажигательные снаряды на Саппоро».

Как только до Виктора дошло, что записку придется корябать пером, похожим на ученическое, макая его поминутно в чернильницу, он тут же спросил, нельзя ли воспользоваться машинкой. Слишком большое количество клякс и неверный нажим руки, привыкшей к шариковым стержням, могли вызвать подозрение. В охранке это еще можно списать на волнение, но здесь…

Пишбарышни располагались в маленькой комнатке на первом этаже. Точнее, в данный момент здесь были две машинки и одна пишбарышня, худощавая шатенка с ямочками на щеках лет двадцати-двадцати пяти, в темно-синем платье с белым воротником, похожим на наброшенную на плечи узкую косынку. Она бойко шлепала по клавишам и разговаривала, не выпуская дамской папироски из уголка рта.

— Знаете, Клавдия Викторовна, постоянно работать не доводилось. Статьи — да, пришлось как-то подрабатывать в «Губернском вестнике».

— Вы жили в губцентре?

— Ну… в общем, я посылал туда статьи, их печатали. Клавдия Викторовна, а вы не знаете, местную прессу фантастика интересует?

— Ну что же вы так официально? Зовите меня просто Клава. Меня вообще все зовут Клавочкой. Вы не курите?

«Клава. Потрясающее имя для машинистки».

— Нет, никогда.

— Я тоже только для вида. Чтобы кавалеры от работы не слишком отрывали. Кажется, она потухла… Я не затягиваюсь, просто теперь это уже что-то вроде привычки. А вы печатаете бегло, не глядя, но невнимательно. Верно, не при штабе служили.

— Ну, это черновик, его все равно выправлять.

«Ага, попробуй тут не делать ошибок, если вместо „А“ твердый знак. Орфографию сменили, раскладку оставили…»

— Я вам не мешаю своей болтовней? Здесь Лидия Михайловна работала, она вышла замуж и уехала в Кинешму, а нового человека на службу еще не приняли.

— Ничего, все нормально. Просто, если можно, вы лучше говорите, а я слушаю.

— Вот я хотела спросить, раз вы инженер, вы не только печатать можете, но и в устройстве разбираетесь?

— А что, надо починить?

— Нет, одна подруга просила разобраться, какие машинки лучше закупать. У нее муж имеет дело по торговой части, спрос на такие вещи растет, а опыта нет. Не поможете?

— Ну… посмотреть надо, каталоги изучить… Можно попробовать.