Олег Ивик – Мой муж Одиссей Лаэртид (страница 36)
Антиной, сын Евпейта, приплыл с материка и привез страшные новости: Орест, сын Агамемнона, вернулся в Микены и убил свою мать Клитемнестру и ее последнего мужа Эгиста — он отомстил за смерть отца.
Несчастная Клитемнестра... Я чувствовала, что дело кончится чем-либо подобным...
Это известие очень взволновало Телемаха. Мне кажется, он примеряет на себя роль Ореста — мстителя. Он все чаще говорит о ненависти к женихам и о намерении их уничтожить. Это выглядит очень жалко в устах юноши, который не только не умеет толком обращаться с копьем, но до сих пор стесняется даже просто обратиться к постороннему человеку старше себя по возрасту. Моим гостям, конечно, ничего не угрожает, но я опасаюсь какой-нибудь выходки Телемаха, которая вызовет их гнев. Среди них есть горячие юноши, и если мой сын возьмет в руки оружие, то, как бы смешно он при этом ни выглядел, кто-то из них может принять вызов.
В последнее время Антиной настаивает, чтобы я избрала себе мужа — не знаю, почему он так уверен, что выбор падет на него. А может, он просто хочет иметь дело с одним соперником, а не с сотней? Как только я дам Итаке нового царя, Антиной сможет изгнать его или уничтожить и занять его место — сейчас ему не с кем бороться.
Антиной потребовал, чтобы я быстрее заканчивала ткать саван для Лаэрта. Мне и самой трудно было объяснить, почему я на три года затянула эту нехитрую работу. Но одна из моих рабынь проговорилась, что я по ночам распускаю ткань, которую соткала днем. В ту же ночь Антиной с товарищами ворвались в комнату, где стоял ткацкий станок, и убедились во всем сами. Мне было очень неловко за свою ложь наверное, единственную в жизни.
Старейшины больше не предлагают мне выйти замуж. Никто из почтенных итакийцев, даже Ментор, теперь не бывает во дворце — все, кроме пирующих у меня женихов, обходят его, как пораженный мором.
Я по привычке называю этих юношей своими женихами — так их зовет вся Итака. Но справедливости ради надо сказать, что большинство из них давно не рассчитывает ни на мою руку, ни на мою любовь. Они едят, пьют и веселятся в моем доме, и это всех устраивает.
Евринома подслушала разговор Телемаха и Евриклеи. Телемах боится, как бы я, надумав выйти замуж, не стала тайно выносить из дома добро, которое, с его точки зрения, принадлежит Одиссею, а значит, и его сыну. Телемах просил старуху присмотреть за мной и за имуществом — он говорит, что это Афина его надоумила. Евриклея охотно согласилась.
Вчера Телемах прогнал меня из пиршественной залы. Фемий запел о возвращении ахейцев из-под Трои, и я попросила его сменить тему. Тогда Телемах заявил, что он один повелитель в своем доме и он один будет распоряжаться на пиру, а мне предложил удалиться к рабыням и заняться женскими делами. Никто из гостей не вступился за меня, и мне пришлось уйти во избежание скандала. Впрочем, если бы кто-то вступился, могло бы выйти еще хуже.
Впервые Телемах оскорбил меня так прилюдно. Самое страшное, что он, в сущности, прав. Но если дать ему волю, дело может кончиться очень плохо для всех.
Наверное, мне действительно надо выйти замуж и развязать этот узел, который затягивается все туже. Я хотела отомстить Одиссею, но его все нет, и мне начинает казаться, что он уже никогда не вернется. Я больше не люблю его, зачем же я строю свою жизнь так, как если бы он смотрел на меня? Да будь он проклят! Я забыла его!
...Вокруг меня — больше ста молодых красивых мужчин, каждый из которых будет рад назвать себя моим мужем. И все-таки я не вижу ни одного человека, которому я могла бы вручить свою руку и судьбу Итаки.
Мои женихи целыми днями развлекаются игрой в кости и метанием диска. К вечеру пастухи пригоняют коз и свиней, иногда Филойтий привозит с материка корову — женихи режут скот и долго, с удовольствием готовят мясо: жарят потроха и туши на вертелах, наполняют козьи желудки жиром и кровью... Когда солнце начинает клониться к запалу, они заходят в мегарон и рассаживаются на лавках и креслах — едят, пьют и по сотому разу слушают одни и те же песни Фемия. И так — каждый день...
Ночью я проснулась от неудовлетворенного желания. Мне снился кто-то, кто обнимал меня прямо здесь, на супружеском ложе. У него была смуглая, почти черная кожа — помню чуть влажные плечи, которых я касалась губами... От него пахло травой, конем и еще — густым пьянящим запахом, который исходит от мужчины, охваченного желанием... Мои груди помещались в его ладонях... Он целовал мою шею, и тяжесть его тела вдавливала меня в постель...
Я проснулась в страхе, что могу изменить своему мужу. Потом я вспомнила, что никакого мужа у меня нет, но заснуть уже не могла.
Со двора раздавался какой-то шелест. Я подошла к окну — там, под цветущим кустом жасмина, закинув руки за голову, лежала обнаженная девушка. Лунный луч выхватил из тени одну из ее грудей, и она светилась молочным светом, как круглая, выточенная из оникса чаша. Стоявший на коленях юноша осыпал живот девушки белоснежными лепестками. Потом он склонил голову и зарылся лицом в ее благоухающее лоно. Девушка засмеялась, приподнялась на локтях, и юноша припал губами к ее груди. Они упали в траву, полную лунных бликов и жасминовых лепестков...
Я смотрела на них до конца. Это были Амфимедонт и Евридика, совсем еще юная дочь Евриномы.
На Итаку прибыл Мент, сын Анхиала, царь острова Тафос, — он плывет в Темесу по торговым делам. Телемах принимал его в нашем дворце. Когда гость откланялся, Телемах пришел ко мне возбужденный. Он заявил, что под видом Мента его посетила богиня Афина и что гость, окончив беседу, превратился в птицу и вылетел в окно.
Самое печальное, что Мент дал моему сыну множество нелепых советов. Можно было бы только посмеяться над самоуверенностью гостя, который, не проведя в доме и одного дня, уже считает возможным вмешиваться в семейные дела. Но Телемах уверен, что советы эти преподаны ему Афиной, и видит в них божественный промысел. Теперь он хочет созвать итакийцев на собрание и потребовать, чтобы они запретили женихам пировать в нашем доме. Меня он, по совету Мента, хочет отослать к отцу, чтобы тот выдал меня замуж. Сам же Телемах, повинуясь все тому же советчику, решил отправиться в Пилос и в Спарту, чтобы расспросить Нестора и Менелая о судьбе Одиссея.
Мент рассказал Телемаху о яде, которым Одиссей когда-то смазывал свои стрелы, — я ничего не знала об этом. Использовать яд, даже и в дни войны, считается бесчестным, это противно вечноживущим богам. Геракл смочил свои стрелы желчью лернейской гидры, но, насколько я знаю, использовал их очень редко, и то не против людей, а против кентавров.
А мой бывший муж, как выяснилось, ездил за ядом в город Эфиру, к царю Илу. Когда же тот, опасаясь гнева богов, отказал ему, Одиссей выпросил яд у Анхиала, царя тафосцев.
Разговор этот, который перемежался угрозами в адрес моих женихов, слышали многие. Теперь ходят слухи, что Телемах тоже собирается ехать в Эфиру за ядом, чтобы отравить моих гостей. Единственное, что меня утешает, — Телемах в двадцать лет подобен десятилетнему ребенку, он ни разу не покидал Итаки, и мне трудно представить, что он действительно куда-то поплывет.