Олег Ивик – Мой муж Одиссей Лаэртид (страница 10)

Отец условием нашего брака поставил переезд Одиссея в Спарту: сыновья Икария давно и прочно обосновались в Акарнании, он был стар и хотел иметь рядом с собой помощника и наследника. Но думаю, что истинная причина этого требования была иной, это была вежливая форма отказа: Икарий понимал, что Одиссей не променяет царство, доставшееся ему от отца, на небольшое имение тестя, а царский престол — на скромную участь подданного Менелая.

Однажды Одиссей застал меня в небольшом цветнике, разбитом за нашим домом. Он подошел и сел рядом на скамейку. Впервые мы оказались вдвоем. Был жаркий весенний день, пчелы гудели над распустившимися гиацинтами и нарциссами, густой пряный запах окутывал нас как плащом. На моих руках золотилась цветочная пыльца. Одиссей взял меня за руку, и у меня похолодели пальцы.

— Твой отец никак не даст окончательного согласия. Но ты была обещана мне, я честно победил остальных соперников, и боги на моей стороне. Ты готова уехать со мной на Итаку?

Что Итака! Я готова была спуститься за ним в Аид.

— Я сделаю то, что ты скажешь.

— Тогда собери свои драгоценности и лучшую одежду. Все, что сможешь унести. Остальное, я думаю, Икарий сам пришлет позднее. Я ведь не краду тебя, а беру по праву. Завтра на рассвете выходи за ворота и иди на юг, к оливковой роще, мы с Еврибатом будем ждать тебя на колеснице. Мой корабль стоит в гавани, а попутный ветер обеспечит Афина.

Было еще темно, когда я сидела на корне оливы и ждала. Рядом лежал небольшой тючок с одеждой и украшениями. Почему-то я была совершенно спокойна — теперь в мою жизнь вошел человек, который все будет решать за меня.

Раздался негромкий топот копыт, тихий шорох колес по влажной после ночного дождя земле. Одиссей спрыгнул с колесницы.

— Это все, что ты берешь с собой?

— Да.

— Ну ладно. Пока хватит.

Он подсадил меня, Еврибат хлестнул коней, и они помчались во весь опор.

...Отец нагнал нас в тридцати стадиях от города. С ним были вооруженные люди, но они не посмели применить силу. Все остановились. Отец умолял меня вернуться, обещая, что Одиссей рано или поздно одумается и сам переедет в Спарту. В горле у меня стоял ком, и я не могла говорить.

— Решай сама, — сказал Одиссей.

Мне было трудно смотреть в глаза отцу. Я опустила покрывало на лицо и молча вложила свою руку в руку жениха. Он хлестнул коней^[8].

Когда взошло солнце, я уже стояла на палубе корабля и смотрела, как родные горы Спарты превращаются в голубоватую дымку на горизонте. Больше мне не пришлось возвращаться к берегам Эврота — через год после моего отъезда родители продали дом и перебрались к сыновьям в Акарнанию.

Рано рожденная вышла из тьмы розоперстая Эос Прежде всего корабли мы спустили в священное море. Мачты потом с парусами вовнутрь кораблей уложили. Люди и сами взошли на суда и к уключинам сели Следом один за другим и ударили веслами море.

Вне корзины

У лжи есть свой бог Гермес, сын Зевса и Майи. Он, еще будучи грудным младенцем, украл коров у Аполлона, хитростью запутал следы, спрятал стадо в пещере, а сам лег обратно в колыбельку и потом перед лицом богов и самого Зевса клялся страшными клятвами, что ничего не знает. И что же? Он стал одним из двенадцати величайших олимпийских богов, его почитают, и храмы его стоят по всей Ойкумене.

У правды тоже есть своя богиня Дике, но трудно найти ее храм, и мало кто приносит ей жертвы. Говорят, когда-то, в дни золотого века, она жила среди людей и садилась у их очагов. Потом люди эти стали благостными демонами, на земле воцарился серебряный век, а Дике ушла на горные вершины и все реже показывалась смертным. Когда же люди серебряного поколения покрылись землей и обрели загробное блаженство, а им на смену пришло медное поколение, Правда-Дике оставила землю и вознеслась на небо. Оттуда она с сожалением смотрит на покинутых ею людей, обреченных на ложь при жизни и унылое существование после смерти.

А Гермес смеется на улицах городов, и крылышки его божественных сандалий трепещут на ветру...

...древле она на земле пребывала. Людям навстречу тогда выходила она невозбранно, Сонмами древних мужей и жен не гнушаясь нисколько, И к очагу среди смертных — бессмертная дева! — садилась. Правдой ее называли. Она, собирая старейшин То ли на площади, то ль на широкопространной дороге, Ревностно установленья народодержавные пела. * * * Новый, серебряный род лишь изредка был удостоен Видеть ее: тосковала она по обычаям прежним. Но и серебряный век не вовсе был правдой покинут: С гор отголосчивых в час предвечерний она нисходила И, человека дичась, не дарила приветливой речью, Но, заставляя людей собраться на холмах высоких, Горестно их упрекала, на их указуя злонравье, И говорила, что впредь на призывы не будет являться... * * * Но поколенье ушло и это. И вот, народилось Медное племя, мужи преступнее бывшие прежних. Был ими выкован меч, дорожный убийца, впервые, и покусились они на мясо вола-нивопашца. Этих людей поколеньем вознегодовавшая Правда  В небо тогда вознеслась и там, наконец, поселилась, где среди ночи она и поныне является людям девою, недалеко от блистательного Волопаса.

Корзина 3

На издалека заметной Итаке живу я. Гора там Вверх выдается — Нерит, колеблющий листья. Немало Там и других островов, недалеких один от другого: Зам и Дулихий, покрытый лесами обильными Закинф. Плоская наша Итака лежит, обращенная к мраку, К запалу, прочие все ~ на зарю и на солнце, к востоку. Почва ее камениста, но юношей крепких питает. Я же не знаю страны прекраснее милой Итаки.

Итака кажется странным местом для человека, который приехал с материка: здесь никогда ничего не происходит. Здесь нет сильных ветров, которые терзают моря вокруг Спарты и островов Эгейского моря. И сильных страстей здесь нет. Итакийские жены верны мужьям, а подданные — царям. Аркесий мирно передал власть Лаэрту, а Лаэрт — Одиссею, и никто не пытался противиться этому с оружием в руках. В этих горах не кипели битвы, а во дворцах не таилось ни колдовство, ни убийство. И за те почти десять лет, что Одиссей сражается под стенами Трои, ни один человек не пытался занять его место на троне.

Сюда нечасто наведываются мореходы: раз в два-три месяца может приплыть небогатый купец, желающий обменять бронзовые треножники и слитки серебра на платья и плащи работы наших ткачих, и уж совсем редко появляется случайный гость, занесенный штормом. Впрочем, кораблекрушения у нас редки, и обычно пришелец мирно вытаскивает свое судно на песок в одной из наших гаваней и, переждав непогоду и рассказав любопытным островитянам последние новости с материка, отправляется дальше.

Большинству мужчин, живущих на Итаке, почти не приходится брать в руки оружие. Об иноземных захватчиках здесь и не слыхали. Разве что пираты высадятся на пустынный берег, поймают какого-нибудь пастушка с десятком коз и погрузят добычу на корабль; или украдут зазевавшуюся девчонку, которая подбежала поглазеть на чужеземное судно.

Город наш не защищен стенами, да и что считать городом? Усадьбы богатых итакийцев разбросаны по склонам Нерита, их окружают сады — здесь нет той скученности, что в Микенах или Афинах, где жизнь кипит на стиснутых стенами крохотных клочках земли. Вокруг усадеб — тишина, здесь не ржут кони, не проносятся колесницы — ведь на Итаке нет колесниц (они не проходят по нашим узким горным тропам) и почти нет коней и дорог. Поэтому гости из ближайших усадеб приходят пешком. А гости с отдаленной оконечности острова появляются редко, потому что не всякий ради удовольствия посидеть у чужого очага и выпить чашу вина захочет целый день идти по солнцу^[9]. Можно, правда, приплыть на корабле, но для этого надо собирать команду, грести, а потом подниматься по крутому склону Нерита высоко вверх, туда, где стоят дворец Одиссея и усадьбы зажиточных итакийцев.

Люди здесь живут небогато. Помню, меня удивил царский дворец, в котором стены не были расписаны изнутри. Их и по сей день покрывает грубая штукатурка — ее не обновляли много лет, и она потемнела от копоти. В огромном мегароне нет ни одного окна, здесь почти круглые сутки горит гигантский круглый очаг, окруженный четырьмя деревянными колоннами. Дым вяло выходит в отверстие в потолке, год за годом покрывая и потолок, и еловые балки, и стены, и колонны слоями черной сажи. Коптят факелы, укрепленные в бронзовых кольцах. Полутьму едва рассеивают робкие лучи света, падающие сквозь вестибюль и лестницу, ведущую на второй этаж.

В других дворцах и богатых домах, где мне приходилось бывать, стены разрисованы цветами и птицами, и росписи эти постоянно подновляются. На Крите, где я однажды гостила с отцом, во дворце Идоменея даже ванная комната расписана весело играющими дельфинами. В мегарон здесь ведут световые колодцы, свет и воздух струятся сквозь окна верхних этажей. А у нас с Одиссеем в мегароне — темные потрескавшиеся стены. Когда-то я просила мужа, чтобы он приказал обновить их, но он не пожелал тратиться. А потом я привыкла, и мне не захотелось что-то менять, тем более — в отсутствие Одиссея. Он должен вернуться в родное гнездо, которое он запомнил с детства и по которому тосковал на чужбине, а не в незнакомый, нарядно выкрашенный дворец. Война идет к концу, и я уже в этом году жду его домой. Надеюсь, он приедет с богатой добычей, и мы сможем потратить что-то на ремонт.