Олег Иванов – Петр III. Загадка смерти (страница 19)

Наконец, тема упомянутых писем возникает в известном письме Екатерины II к Ст.-А. Понятовскому от 2 августа 1762 года. Правда, сказано о них очень кратко: «Я выступила таким образом во главе войск, и мы всю ночь шли в Петергоф. Когда мы подошли к небольшому монастырю на этой дороге, является вице-канцлер Голицын с очень льстивым письмом от Петра III…За первым письмом пришло второе, доставленное генералом Михаилом Измайловым, который бросился к моим ногам и сказал мне: “Считаете ли вы меня за честного человека?” Я ему сказала, что да. “Ну так, – сказал он, – приятно быть заодно с умными людьми. Император предлагает отречься. Я вам доставлю его после его совершенно добровольного отречения..”» (курсив наш. – О. ГГ.)¹⁷⁸. В этом варианте Измайлов знает об основном содержании письма – предложении Петра Федоровича отречься.

Примечательно, что Екатерина II вернулась к этой теме в отдельной небольшой записке, для которой она, по-видимому, использовала свое письмо Понятовскому, несколько его расширив. Императрица пишет: «Шли всю ночь и под утро прибыли к небольшому монастырю – в двух верстах от Петергофа, куда князь Голицын, вице-канцлер, доставил императрице письмо от бывшего императора, а немного погодя генерал Измайлов – с таким же поручением». Потом она прибавляет, что после неудачной поездки в Кронштадт Петр Федорович вернулся в Ораниенбаум, «где он лег спать и на следующий день написал эти два вышеупомянутые письма: в первом из них он просил, чтобы ему позволили вернуться в Голштинию со своей любовницей и фаворитами, а во втором – он предлагал отказаться от империи, прося лишь о [сохранении ему] жизни»¹⁷⁹. Тут просьба о разрешении выезда с Петром Федоровичем Воронцовой и Гудовича переносится в первое письмо, а во втором он отказывается от империи, за сохранение ему жизни.

Возникает естественный вопрос: почему Екатерина дает различные варианты упомянутых писем? Неужели она не могла при написании последней записки воспользоваться подлинниками? Или ей было неприятно брать вновь эти документы после всего, что случилось? Остается сделать осторожное предположение, что среди ропшинских документов находится хоть одно из двух упомянутых писем (о чем пойдет разговор ниже).

Следует также предположить, что ряд писем Петра Федоровича был написан уже в Ропше. Так, в цитированном выше письме к Ст.-А. Понятовскому Екатерина II говорит: «Попросил он у меня, впрочем, только свою любовницу, собаку, негра и скрипку, но, боясь [произвести] скандал и усилить брожение среди людей, которые его караулили, я ему послала только три последние вещи»¹⁸⁰. Иностранцы добавляют в этот список еще «романы и немецкую Библию»¹⁸¹. Была ли это записка, или просьба передавалась устно – неизвестно. Но императрица откликнулась на нее цитированным выше письмом В.И. Суворову от 30 июня.

Обратимся теперь к воспоминаниям людей, которые близко стояли в то время к Екатерине II и могли знать кое-что об этих письмах: княгини Е.Р. Дашковой и графа Н.И. Панина. Дашкова сообщает, что Петр Федорович написал «два или три письма своей августейшей супруге. В одном из них в очень ясных и точных выражениях содержался отказ от права на корону. Петр III просил императрицу назначить для пребывания с ним нескольких названных им человек; не забыл он упомянуть перечень нужных ему припасов, и в первую очередь бургундское, трубки и табак» (курсив наш. – О. И.)¹⁸².

Читая этот текст, невольно задумываешься: к чему относится предложение, начинающееся словами «Петр III просил императрицу»? К другому письму или к тому, что содержало отречение? Видела ли сама Дашкова эти письма, читала ли их? Или она пересказывает то, что услышала от самой Екатерины, а может быть, и от других людей? По-видимому, гордость очень честолюбивой княгини, не желавшей точно сказать, что ее «подруга» не дала ей читать письма супруга, к сожалению, не позволила внести в этом деле полную ясность.

Что касается «очень ясных и точных выражений», то подобное заключение можно было сделать, прочитав «Обстоятельный манифест», как и узнать из него о том, что отречение было в форме письма. К чему это привело, можно лучше увидеть из другого перевода этого места в «Записках» Дашковой в издании Н.Д. Чечулина, появившемся в 1907 году (переизданном в 1985 году): «Он написал два или три письма своей августейшей супруге. Я упомяну только то из них, в котором он ясно и определенно формулировал свое отречение от престола. Затем, указав несколько лиц, которых желал бы видеть около себя, он просил императрицу назначить их состоящими при нем и не забыл переименовать, какие припасы хотел бы иметь, между прочим бургундского вина, трубок и табаку»[41] (курсив наш. – О. И.)¹⁸³.

Из этого перевода более наглядно следует, что, написав отречение, в том же письме Петр Федорович упомянул о лицах, которых он желал видеть около себя, а также припасы – вплоть до табака и трубок. Выходит как-то мелочно и глупо даже для умственного уровня свергнутого императора. Кажется, этого эффекта и стремилась достигнуть княгиня Дашкова, сообщившая к тому же (правда, оговариваясь в данном случае: «мне рассказывали»), что в Петергофе Петр Федорович пообедал с аппетитом и, как всегда, пил свое любимое бургундское. А вот Шумахер с других слов рассказывает, что свергнутый император попросил себе стакан вина, смешанного с водой, «и больше ничего не ел и не пил»¹⁸⁴. Если брать в арбитры Н.И. Панина, о воспоминаниях которого пойдет речь ниже, то скорее прав Шумахер.

Тут же возникает и другой вопрос: кого Петр Федорович просил «назначить для пребывания с ним» и где? Комментаторы издания 1987 года считают, что речь идет о докторе Людерсе, камердинере Тюмлере и «арапе» Нарциссе. Но может быть, в столь важном письме (с отречением) речь шла прежде всего о Елизавете Воронцовой и Гудовиче, которых желал видеть рядом с собой Петр Федорович, о чем и говорится в «Обстоятельном манифесте»?

Путая последовательность событий, вероятно, из-за того, что писала свои воспоминания через 40 лет, Дашкова говорит сначала о письме, привезенном Измайловым: «Оттуда (из Ораниенбаума. – О. И.) император послал генерала Измайлова с изъявлением покорности и обещаниями сложить корону». Далее Дашкова рассказывает, что императрица направила к Петру Федоровичу Измайлова, «заклиная убедить его в необходимости сдачи, дабы избежать многочисленных несчастий, предотвратить которые, в случае отказа, будет невозможно»[42]. Княгиня Екатерина Романовна тут же сообщает следующую любопытную подробность: «Императрица уверяла, что считает своим долгом сделать жизнь Петра приятной в любом удаленном от Петербурга им самим выбранном дворце и что, насколько будет в ее власти, она исполнит все его пожелания»¹⁸⁵. В каком-то смысле это заявление совпадает со сказанным в письме к Ст.-А. Понятовскому и письмом Екатерины II к В.И. Суворову. Однако вернемея к тексту Дашковой. Только после этого она пишет: «Недалеко от Троицкого монастыря императрицу встретил вице-канцлер князь Голицын с письмом от императора». Но о том, что говорилось в этом послании, Дашкова, по-видимому, не знала.

Несколько другую картину событий сохранил для нас барон А.Ф. Ассебург, записавший не позднее 1765 года следующий рассказ Н.И. Панина. «По дороге из Петербурга в Петергоф, – сообщает он, – часто встречались голштинские гусары, которых Петр высылал, чтобы выследить движения государыни, о чем он уже имел сведения; их всех захватывали, равно как и всех лиц, которые находились при Петре и покинули его в ночь его поездки в Кронштадт. В числе этих лиц был вице-канцлер князь Голицын, посланный Петром к Екатерине с письмом, в котором император отдавал себя в ее волю. Голицын в открытом поле принес присягу Екатерине… Между тем Екатерина прибыла в Петергоф, откуда и отправила Петру ответ на его письмо, присланное с вице-канцлером Голицыным. Екатерина потребовала от Петра формального акта отречения от престола, каковое и было им написано собственноручно. Она указала ему самые выражения, которые следовало употребить. Петр написал акт своею рукою и был препровожден из Ораниенбаума в Петергоф в одной карете со своею любимицею Воронцовой и еще с двумя другими лицами»¹⁸⁶. Примечательно, что через три года после указанных событий Панин совершенно забыл об участии в них М. Измайлова.

Есть еще одно воспоминание о письме Петра Федоровича. Правда, оно выглядит скорее как легенда. Принадлежит воспоминание современнику событий грузинскому архиерею, рассказавшему о вступлении на престол императрицы Екатерины И. Все, конечно, священник выдумать не мог, поэтому интересно узнать о слухах, которые существовали в то время. «Когда императрица прибыла в Петербург, – пишет он, – она получила письмо от мужа, чрез Адама Васильевича. Сам он лично писал так: “Великая государыня! Истинно я много виновен пред Богом, пред вами и Российской Империею. Умоляю, не убивай меня смертью. Ради Бога прости меня. Вспомни наше венчание и помилуй меня. Я сам знал, что с тобой я плохо поступал, я не был способен ни к тому, чтобы быть царем. Я ныне свидетельствую тебе об этом собственноручною подписью, свидетельствую, что даже помыслом ничего против тебя не возымею”»¹⁸⁷.