Олег Холодов – Голоса (страница 23)
Так и тут недалеко такое случилось-пришел в очередной раз небольшой отряд солдатни, сразу рыскать стали, ищейка включилось, нашли у кого-то хлеб и стали зверствовать, но неожиданно были забиты взбунтовавшимися сельчанами, по-тихому схоронены, хотя прекрасно понимали, что их могли за это сдать. Никто тогда это не осудил, не понес доносить, в каждый дом беда прийти может, а то что еще пропали местные бедняки, красные активисты, заявившие что, доложат о случившемся, так уехали куда-то далеко видимо. Семьи то не те что ныне, там и до 8 ртов дойти могло, а то и больше, потому так с активистами и поступили.
С холодами постепенно пришел еще и голод. Злой, сосущий неумолимый голод. За осень закончились припасы на зиму. На базарах вместо еды на прилавках лежало все что можно было выменять на съестное. По главным дорогам скитались толпы бегущих от ужасов Гражданской, там были дезертиры, а потом и просто люд, бежавший от разраставшегося голода. А куда бежать, когда зима на носу?
И началось. Повадились бандиты, что обносили все что могли унести. Воровство и беззаконие. Повальный забив скота, когда же закончился скот, стали есть лошадей, морозы усиливались, соседи стали бояться друг друга, в округе пропали собаки и кошки, все больше людей уходило на весь день поймать какую живность в лесу или найти съестного.
Уехать далеко не получалось-везде, абсолютно везде было так, а где еще хуже. Начали доходить ужасные слухи о том, что доведенные голодом от отчаяния и безумства, съевши все, что доступно глазу и зубу, люди решаются есть человеческие труп и тайком пожирают собственных умерших детей.
И начался голод страшный, с криками и воплями по всей деревне.
Ужасы ужасами, пока в их деревне местный дурной не выкопал от голода умершую девочку, перерубил труп на несколько частей, сложил части тела в чугуны, и стал варить. На запах пришли соседи, так все это и вскрылось. Дурачка прогнали, хотя знали, что не выживет на холоде, но и на одной улице с ним жить боялись, а может и попросту забили на окраине, а всем сказали, что убежал.
Приехавший из голодающего города брат ее отца, видя, что творится, поведал что недалеко, в какой-то станице, собирают лошадиный кал и в свежем виде перерабатывают его в пищу. Раньше, мол, не ели и падаль, потому что это считалось грехом, а теперь подъели все. Что трупоедство развито невероятно. Съедаются не только умершие родственники, но и воруются трупы из амбаров, куда свозятся все покойники в ожидании групповых похорон. Что смертность дошла до 10-12 человек в день. Регистрация смертей при этом не ведется. Съесть человека у многих уже не считается большим преступлением – мол, это уже не человек, а только его тело, которое все равно сожрут в земле черви.
А потом у соседей дети не вернулись, ушли чего поискать в соседние чащи съестного и сгинули. Зиму предстояло пережить тяжелую, и самые маленькие вдруг неожиданно умирали, кто сам, а кому и помогали облегчить муки, были схоронены неизвестно где и без отпевания. Никто и не спрашивал, у каждого в доме страшный вещи происходили.
Постепенно в их деревне прекратился громкий плачь, иногда только слышен вой и смерть. Пухли от голода. Умирали от истощения. Трупы обрезали, мягкие места прежде всего, но не говорили никому. Залезут в амбар куда покойников сложат, нарежут мякоть, больше вот заднюю часть вырезали. А там что вырезать? Там покойник уж высох весь. Смотришь, помер опять кто, значит объедят до похорон. Так ведь знали, но не было жрать ничего. Страшная была картина. Никто не ловил обрезчиков, больно-надо то. Люди сами тогда боялись, что придут к ним домой, и их самих съедят. Из ямы уже таскали прямо мёртвых. Пропал – нету. Страшно по улице было ходить. Такое время было.
Перед смертью маленькая Агафья пошла с голодухи поискать чего в лесок. От голода кружилась голова, и пока бродила, заметила каких-то грязных, похожих больше на зверей невдалеке людей. Только они увидали, что она их заметила-помчались с диким хрустом кустарников, страшно крича, до этого подстерегали явно, Агафья их заметила, когда они уже почти окружили ее.
Просто эти детей ловили. Смотрят – идёт какой-нибудь маленько подходящий, его раз – и куда-нибудь. Нет его больше. Куда пропал? Пропал и пропал. Пропадали тогда массово люди. Где много мужиков, они все-таки боялись ловить, а где пустошь – как пойдут, они раз его. Их как-то за людей не считали. Тогда и власти не было. Какая власть? Знали куда ходить лучше не следует, а где уже совсем страшное происходило, где скитались целые банды каннибалов, съедающих всех, кого поймают.
Так убежала она от совсем спятивших людоедов, они еще больше были истощены и не догнали ее. Слышала, как кричал кто-то вдалеке слово *голодное*, уносимое ветром.
Принеслась с плачем в избу, там исхудавшие матерь с теткой сидят, мать зареванная, кричит не по-христиански это, а тетка желваками играет. Выслушали они ее, да и начала более осведомленная тетка говорить, мол -те, кто мертвечиной питается, помирают, такие страшные делаются. Умирают они в болезни страшной. Они живут, на них внимания как-то не обращаешь, боисся их. Да, боисся. Вдруг станут опять жрать. И они как-то все равно долго не живут, помирают. Хотя едят, но, наверное, им плохо, очень плохо, мучаются… Всё-таки людей едят. Они едят, потом разбегаются кто куда. Бегут в разные места, там ловят.
А ты, Агафушка, молодец что убежала от них, подойди поближе и дай тебя обнять.
Тетка ее обняла руками исхудавшими, мать встрепенулась, а тетка стала руки и ноги щупать, словно растирала, хотя Агафья ничего и не говорила, что замерзла.
Тут в горницу входят несколько мужиков, все молчат, истощённые лица суровы, некоторые слез не держат. Мать верещать стала, кричит, бьется, ее держат, а тетка все говорит, что -Господь наказывает, конечно, кто ж еще? Бог наказывает. Но надо так поступить, надо, ради спасенья, ради семьи, нельзя чтобы остальные умирали с голодухи, лучше так, на ее бульоне продержимся. На бульоне мясном, так уже все делают, это не то что кору варить, так лучше будет. Услышала тогда Агафья, что она самая младшая в семье, что именно она, Агафья, всех в семье и спасет. И внезапно тетка бросилась на нее и стала душить до хрипа, сама плачет и слез не держит, а вокруг все молча смотрели себе под ноги, под рев матери. Мерзость, чудовищно, но сытому в тепле происходящее не понять.
В тот вечер ее унесли в баню, разрубили. Голову перекрестили, поцеловали и похоронили. Тело сварили, и ели, ели, не могли остановиться, обсасывая каждую косточку. Друг другу потом в глаза не смотрели, оправдываясь что все ели людей. Кипучка, крик, слёзы, голод. Что может власть сделать? Что сделает, когда детей как телят кормили в столовой до голода кашей да хлебом, а теперь сами ими питаются. Это трудно представить. Невозможно. Сколько народу померло, кто ж их считал. Как же их сосчитаешь, когда до костей обглодают.
Холод, когда сил нет даже ползти, а во рту шерсть от кошки. Тут и не такое было. А потом еще раз, в 1932-1933 случилось, потом еще раз голод пришел в 1946. Долгое время эта тема вообще была запретной для исследователей. Когда запреты были сняты, появились такие публикации, что истории в стиле *У холмов есть глаза* сказкой смешной покажутся.
Кажется, меня тошнит от этих воспоминаний, а в наушниках как раз играет *Мясо для Бокассы* Автоматических удовлетворителей. Да какого х… Расписной смеется и продолжает песню на свой лад. Чертов безумец.
Переключаю на Мake Your own Kind of music-Mama Cass Elliot, пытаясь не думать о плохом, надо самому переключиться, залипну-ка в телефон.
Чего там в новостях пишут? Какой-то очерк о репортаже про дорогу жизни. Бл*дь, это фееричный 3, 14здец. Нет,3,14здец в вакууме. Оказалось, что репортаж о том, как заасфальтировали какую-то маленькую дорожку, которая до этого была в очень ужасающем состоянии (ну как тут Пельменного не вспомнить). Но называть это дорогой жизни? Делать репортаж, чтобы мой город потом все высмеивали? Нет, у нас не все такие полудурки, но заасфальтировать это и гордо ленточку перерезать перед телевизионщиками, пафосно говоря о дороге жизни? Вы бл*дь в своем уме? Дорога жизни реально в Ленинграде много кому жизнь спасла, а дорожка для тех, кто гуляет с собаками или просто домой спешит явно не тянет на такое громкое название. Позорище, да и только.
Но перед глазами все еще стоят те страшные вечера столетней давности, и мне надо срочно напиться, потому что это невыносимо, не могу, хватит. Кажется, я плачу и люди на меня странно смотрят. А еще тот факт, что желанием девочки по имени Агафьи было жить-делает возможность ей помочь невыполнимым. То есть я буду снова и снова переживать все это, и слушать ее странный говор, слышать, как она плачет, знать, что никак не могу ей помочь. Я ж блин не Девид Блейн, да и как ей собственно сказать, что это невозможно? Пока я не решился, и остальные ей не говоря, что видимо теперь до конца моих дней буду рассказывать кто такие хоббиты и Толкиен, что электричество не опасно, а пицца очень даже вкусно. Агафья никогда не видела Волгу, и я ей ее обязательно покажу. Она будет смотреть на столетние перемены, а я буду смотреть на ужас столетней давности. Словно люди, которые подглядывают с биноклем в соседние дома. Блин, всегда думал, что и за мной кто-то подсматривает.