Их не разбить, они уже в осколках,
Себя в ночи укравшие для дня.
Их, не смолкая, вырывает колокол
Играть чужие роли для меня.
А я и так уже лечу над безднами,
Срывая пену желтых фонарей,
Молясь за них, за сирых и растерзанных,
Улыбками оскаленных зверей.
Их каждый день дверей глотают лопасти
Автобусов, метро и дискотек.
Как страшно им! Им места нет на глобусе
Средь игровых притонов и аптек…
Мы сладко ждем, когда качнется маятник
И будет тишь на выжженной земле.
Все наши толпы слабых и отчаянных
Утонут в этой синеватой мгле.
Лишь только птицам будет жить повелено,
Чтоб от полета все начать с нуля,
Лететь и знать, что, тихо и растерянно,
Внизу одна вращается Земля.
Последняя ночь
Глазами, где извечно – мука,
У облупившейся стены,
В телеэкран глядит старуха,
Перебирая письма внука:
Не будет ли вестей с войны?
Экран же, как посланец ада,
Играющий на смерть игрок,
Сочится кровью, словно ядом.
Прошепчет старая: «Не надо…»
И вдруг присела на порог…
Сгорит последнее полено,
И ветер запоeт в трубе,
Опять метель, светло и пенно,
Упорно и обыкновенно,
Сугробы наметeт к избе.
Привычно зазвучат сирены,
И «Оппель» Красного Креста,
Гудя, укатит из деревни,
И пропадут в дали: деревья,
Погост, домишко у моста.
Но к ночи, на огонь заката,
Угрюмы, строги и легки,
Пройдут российские солдаты,
Примкнув трeхгранные штыки.
За ними – танки строем грозным,
«Катюши» призрачных полков
И «Миги» в облаках морозных,
И монстры будущих веков…
Доколе им шагать, доколе,
Им, исчезающим к утру?
Об этом знает ветер в поле,
Да гроздь рябины на ветру.
«Когда поутру рифмы зазвучали…»
Когда поутру рифмы зазвучали,
То день пропал – хоть злись, хоть пей вино.
Тебя, как лодку утлую, качает
Над этой бездной, что глядит в окно.
И ты не понимаешь: что творится
С тобой и с миром на крутой волне,
Где, словно блики, проступают лица,
Смеясь взахлeб и плача обо мне.
Что я опять блуждаю в этой рани,
Забыв о хлебе и глотке воды…
И ангелы с печальными глазами 
