Олег Григорьев – Эпоха роста. Лекции по неокономике. Расцвет и упадок мировой экономической системы (страница 45)

В данном случае речь идет о естественном благоприобретенном преимуществе. Некоторые виды деятельности требуют от исполнителей обладания и естественными природными преимуществами, например, когда речь идет о необходимости физической силы для выполнения определенных операций.

Я вполне понимаю ваше недоумение. Я все время подчеркивал, что разделение труда является главным фактором роста производительности. Теперь выясняется, что я имел в виду естественное разделение труда. Тогда чем же мой подход отличается от традиционного? Особенно с учетом того, что я говорил, что недостаток этого последнего заключается в том, что он видит только естественное разделение труда. И вот теперь оказывается, что видит он правильно и что никаких отличий нет.

И при чем здесь технологическое разделение труда?

Я хорошо понимаю это недоумение. Я с ним прожил более десяти лет, прежде чем окончательно (окончательно ли?) разобрался, что к чему. Давайте мы теперь с вами и будем разбираться.

Не было бы никаких проблем, если бы мы могли объяснить, почему возникает естественное разделение труда (вне связи с использованием разнокачественных природных ресурсов и их специализацией). Но я начал эту лекцию с того, что естественное разделение труда невозможно рационально обосновать. Когда оно есть, выгоды от него очевидны, но когда его еще нет, то мы не имеем никаких данных для того, чтобы понять, какими эти выгоды могут быть.

Давайте попробуем представить это себе наглядно. Предположим, что некий ремесленник, прочитавший труд А. Смита [68], предполагает, что он может получить выгоду, если не будет изготавливать некое изделие от начала до конца, а сосредоточится на производстве какой-то одной детали. Он будет продавать эту деталь другим ремесленникам, которые охотно будут ее покупать, чтобы не возиться, и в результате все окажутся в выигрыше.

Очень хорошо. Перед ним встает вопрос: по какой цене эту деталь продавать? Уже тут он столкнется с непреодолимым препятствием. Он знает, сколько рабочего времени он тратит на деталь сейчас, после того, как стал изготавливать ее одну. Он знает, сколько он тратил на производство этой детали раньше. Но достаточно ли ему этих данных для того, чтобы назначить цену и быть уверенным в том, что его затея будет успешной?

Ведь он не знает главного – сколько времени тратят на изготовление этой детали другие ремесленники. Он знает, как был устроен его собственный производственный процесс, когда он производил изделие целиком, но не знает, как он устроен у других. Быть может, другие ремесленники уделяют больше внимания, чем это делал он, изготовлению именно этой детали, быть может, у них есть какие-то неизвестные способы, облегчающие работу.

Наш ремесленник может, конечно, попробовать. Может пойти на демпинг. Может вступать в переговоры с каждым возможным партнером, заключая сделки в индивидуальном порядке (и тратя на это драгоценное рабочее время). Может заняться промышленным шпионажем: в то время как другие ремесленники наслаждаются крепкими напитками после тяжелого рабочего дня где-нибудь в харчевне, подслушивать их разговоры, угощать их выпивкой и выуживать инсайдерскую информацию.

По сути дела, наш ремесленник должен в одиночку за счет своих усилий создать новый рынок. И потратить на это, а вовсе не на производство, львиную долю своих усилий. Это не транзакционные издержки по Коузу (для тех, кто не знает, что это такое, я позже объясню). Это гораздо более высокие издержки. И все это для того, чтобы, когда он этот рынок создаст и на него придут другие ремесленники, получать обычный средний доход.

Еще одна трудность, с которой столкнется наш инноватор. Он должен знать, сколько существует ремесленников, которым он мог бы продать свою деталь, и сколько продукции они выпускают. Иначе выяснится, что за год он делает столько деталей, сколько не потребуется всем ремесленникам за пять лет.

Сейчас, в эпоху статистики, это не представляется особым препятствием. Но мы-то говорим о совсем других временах.

Я не хочу сказать, что все это невозможно в принципе. Но тут мы имеем дело явно не с рациональным человеком – иконой неоклассики. Тут у нас фанатик абстрактной идеи, человек, за свой счет решивший облагодетельствовать человечество. Опять-таки, в этом нет ничего такого, что мы не можем наблюдать в реальном мире. И мы знаем, что такие иррациональные люди [69] иногда достигают успеха (но все-таки обычно предлагая новые разновидности потребительских товаров).

Каждый может думать все, что угодно, но моя позиция следующая: я не представляю себе, как усилиями энтузиастов-одиночек могла быть создана современная индустриальная система. А то, что она не могла быть создана рациональными «экономическими человеками», мне тем более очевидно.

Итак, разделение труда, имеющее целью повысить производительность за счет появления благоприобретенных преимуществ, в общем случае не может быть осуществлено, поскольку для этого не существует никаких оснований. А кто и зачем осуществляет разделение труда?

Вспомним нашего вождя племени. Он осуществляет разделение труда изначально не для того, чтобы повысить его производительность., а чтобы повысить управляемость объекта управления. У него нет никаких экономических мотивов. А повышение производительности, вызванное его решением, является для него приятной неожиданностью.

Не хотите вождя племени, хорошо. Возьмем, к примеру, феодала. Или, что нам ближе, русского помещика. У него есть два варианта действий. Что покушать – у него есть, крестьяне обеспечивают. Но кто будет ему готовить еду?

Он может обложить своих крепостных «кулинарной» повинностью. Ну, чтобы из каждого семейства кто-то приходил и по очереди готовил. Но это неудобно, да и результаты могут быть весьма неожиданными. А может поступить проще: разделить труд, назначить кого-нибудь одного поваром или поварихой. А остальные пусть занимаются своим делом, несут обычные повинности, а за их счет пусть повар кормится. И если барину повезет, через некоторое время он сможет получать более качественные услуги. Особенно если проведет предварительный кастинг.

Если же барин богат, содержит кучу родственников и приживалов, регулярно закатывает обеды для гостей, можно повару в помощь еще нескольких людей назначить. Картошку чистить, лук резать. Глядишь, кто-то поварскому делу научится, так и пойдет воспроизводство профессии дальше.

Вспомним, что я говорил в первой лекции про технологическое разделение труда. Оно не связано с намерением использовать какие бы то ни было естественные преимущества. Оно направлено на упрощение. Субъект, который осуществляет технологическое разделение труда, пытается упростить задачу, которая перед ним стоит.

Если хотите, это определение. Технологическое разделение труда – это единовременный акт, не имеющий в виду последующий рост производительности.

Так вот, сначала осуществляется технологическое разделение труда, а потом, в качестве неожиданного результата, могут появиться последствия благоприобретенных естественных преимуществ.

Надеюсь, дальше, когда мы рассмотрим все это подробнее, станет более ясно.

С точки зрения основных предпосылок ортодоксии фирмы существовать не могут. Но они существуют, поэтому их приходится постулировать.

Рынок не создает разделения труда, оно осуществляется в рамках нерыночных социальных структур, причем как технологическое разделение труда. Примеры таких структур я уже приводил – племя, феодальное (помещичье) хозяйство. Но это все в прошлом.

А где сегодня происходит технологическое разделение труда? В каких нерыночных структурах? Они хорошо известны и, между прочим, их существование является загадкой для ортодоксальной экономической теории.

Это фирмы.

Почему я говорю, что существование фирм является загадкой?

С. Уинтер, известный экономист-эволюционист, однажды сформулировал это следующим образом: «Если мы спросим, «что может сказать экономическая наука о роли коммерческих фирм в рыночной экономике», то ответом будет молчание, вслед за которым мы услышим взволнованный лепет – поток ответов, в значительной мере противоречащих друг другу. Лепет этот сам по себе интересен, но тем не менее остается лепетом».

Любопытно, что эти слова были опубликованы в материалах конференции, посвященной 50-летию выхода в свет статьи Р. Коуза «Природа фирмы», которая, как многим кажется, давно расставила все точки над Ё. Мы об этой статье, которая с тех пор стала священным текстом для многих экономистов, еще поговорим ниже.

Было это в 1987 году, но с тех пор ситуация изменилась не очень сильно. Перефразируя Уинтера, можно было бы сказать, что «лепета стало еще больше, он стал еще более интересным и разнообразным – но тем не менее остается лепетом».

В чем загадочность явления фирмы для ортодоксальной экономической теории?

Основной предпосылкой неоклассики является методологический индивидуализм: экономическими агентами выступают действующие в своих собственных интересах и наделенные некоторыми ресурсами (земля, капитал, труд) индивидуумы, которые могут взаимодействовать друг с другом только путем рыночного обмена.

Каждый индивидуум стремится наиболее эффективно (в соответствии со своей функцией полезности) использовать имеющиеся у него ресурсы, что, согласно неоклассической теории благосостояния, обеспечивает и наиболее эффективное распределение ресурсов в масштабах общества (оптимальность по Парето).