Олег Григорьев – Эпоха роста. Лекции по неокономике. Расцвет и упадок мировой экономической системы (страница 18)
Сейчас многие говорят: надо восстанавливать промышленность. Но она в любом случае будет неконкурентоспособна, потому что у вас в системе разделения труда участвуют в лучшем случае десятки миллионов человек, а в развитой – более миллиарда. Boeing летают по всему миру, а нам предлагают аналог Boeing строить у нас в стране на 140 миллионов не очень богатых людей и ждать, что наш Boeing или Superjet будут эффективнее их Boeing. Да, конечно, Superjet договорился с Boeing, что ему якобы откроют мировые рынки. Но это все равно практически инвестиционный тип взаимодействия, потому что мы знаем, насколько Superjet сделан из иностранных изделий, что он у нас в основном только собирается. Все это инвестиционный гип плюс какие-то остатки нашей школы, плюс остатки оборудования, которые помогли все немножко удешевить. В любом случае для внутреннего рынка Superjet не нужен, только для мирового, только на экспорт, иначе не окупится. И так мы можем рассматривать любые примеры.
Когда я работал в Верховном Совете в 1992 году, там проходила инвестиционная конференция, а после нее состоялись закрытые переговоры. Приехали вице-президенты крупнейших автомобильных концернов: General Motors, Ford. У них был интерес, они приехали, вели переговоры, разговаривали, и вот эти ребята тогда совершенно недвусмысленно все сказали нам про инвестиции. Россия уже тогда собралась в ВТО (начал-то переговоры еще Советский Союз). «Какие инвестиции?! – сказал представитель General Motors. – Вы же собираетесь вступать в ВТО. Нет, вот если v вас был бы таможенный тариф, процентов сорок на новые иномарки, мы к вам, конечно, пришли бы, построили бы завод, и все было бы замечательно. Но вы же собираетесь вступать в ВТО. Даже не ждите нас». И обратите внимание: все наши существующие сборочные заводы сделаны за рамками ВТО по специальным соглашениям, которые ВТО в конце концов вынуждена была признать.
На сегодняшний день Советский Союз был последним, кто ценой гигантских усилий вскочил в поезд догоняющего развития. Никто другой скорее всего уже не сможет это сделать.
Китай упустил свою возможность, потому что Китай пошел по чисто инвестиционному пути и в нем застрял. Он много производит, но не того, что нужно ему, а того, что нужно богатым потребителям в США и Европе.
Остается Индия, у которой тоже есть инвестиционный путь, но локально очень ограничен, поэтому с ней можно что-то попробовать. В Индии 1 миллиард 200 миллионов с лишним населения, это значительно. Однако тут тоже встанет вопрос, куда и зачем двигаться, до какого уровня. Ведь надо построить все сразу, одним рывком: всю металлургию, цветную металлургию, машиностроение, станкостроение. Все самое сложное в сегодняшнем мире. А за чей счет, за счет каких инвестиций это все делать?
Повторим: даже небольшое увеличение уровня разделения труда для самой развивающейся страны – это хорошо с точки зрения населения, но этот путь закрыт. Мерилом эффективности является самая развитая из систем разделения труда, она задает норму эффективности. Поэтому вы должны работать в этой норме эффективности. А в этой норме эффективности вы можете работать либо по монокультурному пути, либо по инвестиционному.
Есть еще одна интересная стратегия, которую развивающиеся страны, насколько мне известно, не применяли. Несколько развитых стран (тут проблема с терминологией: официально они считаются развитыми, но реально вели себя как развивающиеся) показали образец того, что можно делать, еще один альтернативный путь. Они признали, что не могут воспроизвести всю систему разделения труда, потому что они маленькие. Но можно взять некий фрагмент существующей системы. Предположим, что у нас страна – чистое поле (рис. 13).
Рис. 13
Конечно, она в реальности не чистое поле, но мы будем ее рассматривать как чистое поле. Возьмем в развитой экономике какой-то фрагмент системы разделения труда и перенесем к себе. А теперь сделаем более высокий уровень разделения труда в этом фрагменте, чтобы он у нас занял все поле. Организуем кластер, как я в первой лекции рассказывал.
Наша продукция тогда будет самой дешевой – мы ее и в развитые, и в развивающиеся страны будем продавать. А поскольку мы при этом занимаем значительную долю мирового рынка, то практически у нас получается что-то вроде естественной монополии. Вот еще одна альтернативная модель.
Конечно, не во всяких условиях ее можно реализовать. Надо, во-первых, рассчитать потенциальный рынок, сможем ли мы его захватить, и достаточен ли он, чтобы окупить именно такой уровень разделения труда. Поэтому, конечно, такого рода проекты оказываются успешными на некоей волне изменений мирового рынка.
Самый удачный пример: страна, которая поймала последнюю технологическую волну на потребительском рынке, – Финляндия, мобильная связь. Есть анализ по ВВП Финляндии с выделением участия в рынке мобильной связи, мобильная связь на протяжении 10 лет.
Проблема только в ־ом. Финляндии не получилось естественной монополии.
Другой хороший пример – Италия, которая поймала волну появления массовой моды. Им повезло. В свое время итальянцам сегмент сбыли, потому что у него был узкий рынок, он был неприбыльный, а у итальянцев есть врожденный (благоприобретенный) вкус, им легко было в нем специализироваться. Но вот в 1950-1960-е годы на фоне резкого роста доходов в развитом мире появилась собственно массовая мода – в одежде, в жилище, в мебели, в отделке – и ее захватили итальянцы. У них это было сконцентрировано в беднейших районах, это был немассовый продукт с незначительной добавленной стоимостью. Вдруг пошла волна, а у них уже все есть. И вот в Италии образовался кластер. Сейчас, правда, все производство находится, как мы знаем, в Китае, а Италии принадлежат только бренды. Но и это хоть какой-то доход.
Я также приводил пример Дании. Была большая мясомолочная общеевропейская ферма. Доходов это дело никогда больших не приносило, но в какой-то момент, опять-таки по мере роста, вдруг выяснилось, что повышение уровня разделения труда дает и то, что называют «зеленой революцией», хотя она и в животноводстве тоже была. Разработки всех новинок: препаратов, лекарств, вторичных, третичных, четверичных продуктов высокой переработки этой продукции – все это оказалось сконцентрировано в Дании, и ситуация тоже изменилась в ее пользу. Можно посмотреть Портера и поискать примеры в других местах, где это удавалось.
Но мы знаем и обратную сторону явления: Финляндия уловила волну, но волна сошла, вытеснить конкурентов и стать единственным эксклюзивным поставщиком ей не удалось, поэтому Nokia испытывает трудности, а вместе с ней и вся Финляндия. Тут риск, конечно, огромный: все яйца сложили в одну корзину. Но, с другой стороны, у них еще на один такой проект людей бы не хватило.
Подведем итог: если мы сознательно хотим следовать такой стратегии, то должны провести гигантский объем счетной работы с анализом всего рынка и с прогнозом на перспективу. И самое главное – понять, ловим мы волну или нет. В нынешних условиях никаких волн, таких, чтобы, их оседлав, получить эффект на макроуровне, в мире нет, и пока не предвидится.
Последний вопрос: сырьевое проклятье. Напомню, что было сказано в начале предыдущей лекции. Мы предполагали, что взаимодействие осуществляется, когда нет никаких естественных преимуществ (в первую очередь у развивающейся страны). Если в развитой стране есть бананы, то они есть и в развивающейся стране, и условия климатические одни и те же, поэтому в развитой стране бананы производятся дешевле, чем в развивающейся: и с паразитами борются лучше, и удобряют лучше, и собирают бананы, наверное, тоже с помощью роботов.
А что происходит, если естественные преимущества есть? Монокультурное взаимодействие устанавливается, но при этом оценка единицы труда выше (за счет рентной составляющей, которая неизбежно частично перераспределяется в пользу рынка рабочей силы). Поэтому переход к инвестиционному типу взаимодействия закрыт. Он возможен лишь в одной ситуации – если мы просто накапливаем деньги и не делимся рентой, но это практически невозможно. Это и есть сырьевое проклятье.
Выражается оно в форме «голландской болезни». Курс национальной валюты относительно высок, собственное производство исчезает, потому что все выгодно вкладывать в добычу, инвестиции не идут, потому что уровень оплаты труда выше, чем в тех странах, в которых нет естественного преимущества. Вот и вся схема. С этим сырьевым проклятьем мы в России сейчас и живем, а началось все, как я уже сказал, еще в Советском Союзе.
Кратко рассмотрим еще одну тему. Все, что происходит с развивающимися странами, мы объяснили последовательно и логично, введя только один фактор – разделение труда. Вот две сеточки – и что может быть между двумя сеточками, мы посмотрели. Если мы посмотрим на реальные события прошлого и настоящего, вооружившись вот этой простой моделью в виде двух сеточек, то увидим, что ничего такого загадочного не происходит.
А что нам по этому поводу говорит ортодоксальная экономическая теория, которой неведом фактор разделения труда? Западная мысль тоже не дремлет. Мы уже говорили, что впервые проблему развивающихся стран подняли в 1950-е годы, появились модели Харрода – Домара, Солоу, Ростоу. С конца 1980-х – начала 1990-х годов идет новая волна попыток описать рассмотренный круг явлений.