Олег Готко – Инкубатор. Книга II (страница 2)

И тут раздался тихий свист. Теперь я снова был не один. Посветив фонариком на потолок, я увидел её. Она висела вниз головой и тихонько посвистывала. Рыльце, напоминающее уменьшенную копию морды василиска, было повёрнуто ко мне.

Я развернулся к ней и раскинул руки, призывая её сделать то же самое. Кожистые крылья распахнулись, и мы слились в единое целое. Пусть некоторые называют таких вампирами – наплевать. Летучая мышь стала продолжением меня.

Снова коридоры, повороты, ямы. Я выключил фонарь. Мы шли в темноте, и было приятно, что могу идти в кромешной тьме. Моё тело почти физически ощущало те мощные импульсы, которые испускала мышь, вживившая когти в кожу головы. Мало-помалу они стали повторяться с пугающей частотой, и я включил фонарик.

Начисто обглоданный скелет василиска казался экспонатом палеонтологического музея. Отполированный тысячами зубов, он колоннами сгоревшего дворца валялся на полу. Вперемешку с костями Круглого и каменными крысиными трупами между ними лежал изогнутый мощный хребет.

Я собрался было идти дальше, как вдруг в луче света что-то блеснуло около продолговатого черепа. При ближайшем рассмотрении это оказалась увесистая прямоугольная коробка, абсолютно непохожая на меч-кладенец, как пыталась уверить меня мышь. И, тем не менее, это был он. Вернее, судя по тонкому усику антенны, она. Радиоуправляемая мина. Выходит, не такие уж сумасшедшие были эти колдуны в белых халатах. Жаль, что никто из них уже не ответит на один простой вопрос: почему эксперимент превратился в катастрофу?

«Не успели, когда что-то пошло не так, – просвистела мышь. – Ты же в курсе всегда существующей вероятности того, что что-то может пойти не так?»

Об этом я догадывался и без неё. Собрав в сумку кости, которые, как мне казалось, могли принадлежать Круглому, дабы когда-нибудь предать их земле, мы отправились в разгромленную лабораторию. Там уже не горело аварийное освещение – вместо него можно было различить лишь тлеющие волоски высоко наверху.

Здесь мало что изменилось, если не считать ещё одного пролома в стене. Впрочем, память об их количестве могла мне изменить. Луч выхватил всё те же разбитые приборы, а в дальнем углу на глаза попался ранее не замеченный кислородный баллон. Продолжая всё так же бестолково шарить лучом по помещению, я надеялся увидеть хоть какой-то намёк на то, что искал.

Наконец я его заметил. Сейф, заваленный обломками стены. Нет, не так. Сначала мой взгляд наткнулся на остатки памятного ящика с сухим пайком, а уж потом – на тёмный краешек стальной коробки.

После титанических усилий, которые довелось приложить, чтобы вытащить сейф из-под обломков, я перекурил, а затем принялся его курочить. Тут здорово помогла монтировка, и всё же лишь через несколько часов – во всяком случае, мне так показалось, – тот с негостеприимным скрежетом приоткрыл дверцу.

Я осветил фонариком внутренности стальной коробки. Они и вправду оказались забиты документами. Однако при ближайшем рассмотрении – да простятся мне эти канцеляризмы, но, сами понимаете, с чем дело имеешь, того и наберёшься, – там оказались только отчёты об эксперименте.

Во всяком случае, на верхней полке. Нижняя также не баловала разнообразием, за исключением отсека, где находились обломки аудиокассет. Как можно догадаться, толку мне от них тоже не было никакого…

Отодвинув сейф в сторону, я закурил и задумался. Гипотеза, связанная с Чернобыльской аварией, казавшаяся ещё не так давно на диво логичной – прямо-таки железобетонной! – дала серьёзную трещину. Хотя, с другой стороны, откуда я взял, что государственную тайну такого масштаба доверят третьеразрядным экспериментаторам? Действия которых к тому же, мягко говоря, тоже были не сильно легальны, если не сказать больше – те наверняка вообще проводили опыты на свой страх и риск.

Об этом говорит хотя бы тот факт, что прошло уже минимум шесть дней с тех пор, как случилось непоправимое, а никто так и не заинтересовался их молчанием. Даже тот, для кого составлялись отчёты…

Я пошарил глазами по бланку, который поднял с пола, – какой-то Железный Н.К. Фамилия, кстати, скорее всего, детдомовская, а у меня против них предубеждение. Не верю, что из детдомовца может со временем получиться хотя бы такой человек, как я.

Однако это всё лирика – воспитанники детских домов те же люди и как представителям остального человечества им тоже свойственно любопытство. Поэтому вполне возможно, что какой-то из, образно говоря, скелетов, находящихся в здешнем шкафу, принадлежит товарищу Железному Н.К., а я на него не обратил внимания, потому что он… покрылся, ха-ха, ржавчиной!.. По крайней мере, это имела в виду летучая мышь, которая снова, хи-хи, была со мной!

Когда приступ истерического смеха миновал, я выбросил окурок, решил, что первый блин вполне может оказаться неопознанным камнем, потому как не всё молодцу – даже такому, как я, – мёдом намазано, и мы поднялись. Относительно молодца, как нетрудно догадаться, пробормотала всё та же мышка, как и то, что надо что-то делать, если уж взялся, хе-хе, за гуж.

Пошарив по полу тускло светящимся пятном, в которое превратился луч фонарика, я наткнулся на бурую кляксу, а недалеко от неё ещё на одну. Даже без услужливой подсказки летучей мыши было понятно, что здесь что-то кроется.

Цепочка пятен вывела нас в коридор. Я медленно двигался вдоль неё, пока не натолкнулся на скорченную фигуру Лапши. Его памятник лежал на боку, и в пространство бессмысленно упирались руки с обломанными пальцами. Меня прошиб озноб, когда вспомнил, как они отломались – хрустнули.

Я стоял над ним, пока не смекнул, что кляксообразные пятна не могли быть его кровью. Они уходили дальше и вели к закрытой металлической двери, покрытой налётом ржавчины. Возможно, там и находилось то, что мне хотелось найти – достаточно несложный ответ на по большому счёту простой вопрос.

Я стучал, и эхо ударов гулко бродило по коридорам. Обломанные ногти оставляли кровавые полосы на сером бетоне стены, когда, обессилев, мог лишь царапать неприступную сталь. Летучая мышь обломала крылья, помогая мне. Но всё было бесполезно.

Всхлипывая от бессилия, я сполз на пол и там заснул.

Я очнулся ото сна с неприятным ощущением, что меня причёсывают. Даже моим затуманенным мозгам было ясно, что до ближайшей парикмахерской путь неблизкий. Рывком убрав голову из-под того, что с большой натяжкой можно бы считать расчёской, вскрикнул от боли и открыл глаза.

Мышь не смогла улететь и была сожрана, перемолота безжалостными зубами здоровенной крысы, повстречавшейся мне в начале конца путешествия миллион или около того лет назад. Жирная тварь повисла на моих волосах и била меня задними лапами по лицу, сдирая когтями кожу.

Одна из лап попала мне в рот, и я, содрогнувшись от отвращения, изо всей силы сжал челюсти. Крыса на мгновение замерла. Оторвав извивающееся тело вместе с клоком своих волос, я швырнул его о стену.

Упав на лапы, она злобно запищала и снова кинулась на меня. Пинок остановил её, а ещё один отбросил в темноту. Послышались удаляющиеся скребущие звуки. Фонарь, который забыл выключить, испустил последние фотоны и тоже нырнул во мрак.

Вытащив из сумки шесть свечей, я зажёг их и расставил полукругом вокруг, жалея в душе, что не силён в каббале – место для ритуалов было идеальным. Вместо обряда пришлось довольствоваться процессом менее зрелищным, но для организма гораздо более насущным, а именно завтраком. Мне хотелось избавиться от мерзости во рту и бутерброды, на мой взгляд, подходили для этой цели, как нельзя лучше.

Жуя бутерброд, я снова думал о том, как же открыть проклятую дверь. Меня прямо-таки зациклило на ней и причиной, как нетрудно догадаться, являлись пятна крови. Просто не может быть, чтобы там не было… Чего именно там не должно быть, я не знал и поэтому продолжал тупо жевать бутерброд.

«Хлеб с маслом!» – я едва не подавился.

Когда всё было готово, я чуть-чуть отвернул вентиль и поджёг свечу. Пока тающее масло будет стекать вниз, мне хватит времени, чтобы укрыться за ближайшим углом.

Грохнул взрыв, и кислородный баллон вместе с дверью, вдавленной чудовищным давлением, влетел в пролом. Нехитрая мина сработала чётко. В своё время один чеченец рассказывал, как они глушили таким способом диких коз. Тогда я не сильно ему поверил, но оказывается, и в самом деле масло и кислород под давлением могут творить чудеса.

В этом помещении всё ещё продолжали гореть лампы дневного света. Правда, не все, а только уцелевшие после взрыва. Сквозь заслон пыли я разглядел человека, неподвижно сидящего за столом. На глухого он не тянул, впрочем, как и на живого. Отвисшая челюсть, запавшие мутные глаза – пациент был мёртв. Левая сторона белого халата была пропитана засохшей кровью, из чего следовало, что убил его не мой триумфальный вход под гром салюта.

Морщась от тошнотворного запаха тлена, я вытащил из-под его головы портативный кассетный магнитофон и огляделся по сторонам. Аппаратуры здесь было поменьше, нежели в зале мёртвых петухов, и я уселся в кресло около одинокого пульта, усеянного лампочками, тумблерами и рычажками, положив на колени диктофон.

Как и следовало ожидать, тот не функционировал. Трансформатор блока питания был безнадёжно сгоревшим, и мне пришлось сходить за запасными батарейками к фонарику.