Олег Гончаров – Неизвестная. Книга первая (страница 5)
Кабинет был крошечным. Массивный дубовый стол под зеленым сукном, два стула: один для хозяина — обычный, венский, второй для подозреваемого — массивный, с крепкими буковыми подлокотниками и прямой, обитой вытертой кожей спинкой («Трон правды», как называл его Костя). Несгораемый шкаф и тренога-вешалка, на которой висела почти новая генеральская шинель, прихваченная недавно на эксе9, и почти новый бобровый треух с красным околышем по искристому меху.
На столе — лампа под кроваво-красным абажуром, письменный прибор в виде двух резвящихся нимф в весьма фривольных позах, а рядом строгий кубик телефонного аппарата с потускневшими латунными рожками, на которых покоилась сильно поцарапанная трубка. Возле аппарата стопка документов — паспорта недавно убиенных Гользманов с их чадами и домочадцами. Один из них упал и раскрылся, на нем четким каллиграфическим почерком царского еще чиновника было старательно выведено имя случайно погибшей горничной — Юлия Вонифатьевна Струтинская. Все, что осталось от человека.
Стены крашены в серое. Под высоким потолком — электрическая лампочка на витом проводе, которая давала ядовито-желтый свет и делала ночь за окном похожей на жутковатую бездну. Вот и все убранство, даже занавески на окне нет. Развернуться практически негде, зато кабинет отдельный. Без шума и гама.
На троне правды восседала королева. Так, во всяком случае, в первый миг показалось Константину Константиновичу. Классический профиль девушки эффектно смотрелся на фоне черного провала окна. Длинная стройная шея, обрамленная пышным лисьим воротником дорогой шубы. Густые рыжие волосы — прямые, коротко стриженные, с остро обрезанными завитками у щек (кажется, тронь — уколешься) по моде, введенной эмансипатками с начала войны. Идеально прямая посадка, задумчивый взгляд, устремленный куда-то вдаль…
«Клеопатра! Истинная Клеопатра!» — невольно восхитился молодой человек. Но тут он увидел, что из-под шубы у королевы торчат ноги в грязных солдатских обмотках, обутые в разбитые башмаки, а руки притянуты к подлокотникам обрывками бельевых веревок, и очарование вмиг улетучилось. Как отрезало.
Появление Владимирова не произвело на девушку никакого впечатления. Она все так же задумчиво смотрела куда-то, словно не серая стена была перед ней, а неведомые дальние дали.
Чекист громко протопал сапогами и шумно уселся за стол напротив девушки. Она словно не заметила этого. Или вправду не заметила?
— Как тебя зовут? — громко, как для глухой, задал вопрос Константин.
Никаких эмоций.
— Слышь! Зовут тебя как?
Без результата.
— Ладно, — чекист вынул из ящика тоненькую папку, открыл ее, прочитал листок рапорта патруля и показания дворника Околесина.
Ничего не понял…
Перечитал еще раз.
Задумался.
Посмотрел на девицу.
Снова вчитался в рапорт…
— Неизвестная… — проговорил он и почесал затылок.
Девушка никак не реагировала.
— Что-то я не понял, — Владимиров отложил тонкую папку дела в сторону, потер уставшие глаза, встал и пристально посмотрел на девушку:
— Да кто ты такая, черт бы тебя побрал?!
Прямая спина, гордо вздернутый подбородок, взгляд вдаль — точка.
Костя немного поколебался, потом решительно снял трубку с аппарата и постучал по рычажкам.
— Коммутатор? Барышня, это Владимиров, соедините с Дзержинским…
Подождал немного, нервно стукая пальцем по столу. Затем взял в руку раскрытый документ горничной, пробежал его глазами, хмыкнул на смешное отчество убитой, закрыл паспорт и положил его в общую стопку.
Наконец, в трубке раздался резкий щелчок — соединили.
— Феликс Эдмундович, это Владимиров. Что-то я никак не пойму…
И тут девушка дернулась, вышла из оцепенения и недоуменно посмотрела на чекиста.
— Где я? — спросила она испуганно.
— Простите, Феликс Эдмундович, кажется, она приходит в себя… Да, непременно доложу, — он положил трубку на рычажки.
— Где я? — повторила девушка.
— Ты в ЧК, милочка, — хмыкнул Владимиров и уже открыл рот, чтобы задать вопрос, как вдруг девушка взглянула на него строго и отчетливо сказала:
— Окест пессимум локум. Сангвис. Долор. Тимор. Кур эдуксисте ме, Каезар?.. Это плохое место. Кровь. Боль. Страх. Зачем ты привел меня сюда, Цезарь?
И тут же кокетливо улыбнувшись, хитро посмотрела в глаза чекисту:
— Ты хочешь поиграть со своей девочкой, мой Гай? — она чувственно облизала верхнюю губку.
Владимиров опешил. Он снова ничего не понял, а чертовка тряхнула плечиком, и мех соскользнул, обнажив смуглое плечо и представив на обозрение чекиста соблазнительную ложбинку на небрежно распахнутой груди.
— Куиденим экспетас? Чего же ты ждешь? Их хоб дих либ. Я люблю тебя. Фэло фермоте пасас, Хочу твоего тепла, мой Гай, мой Цезарь, моя любовь.
— Гражданочка, да ты и впрямь рехнувшись, — покрутил пальцем у виска Константин Константинович.
Но сумасшедшая так томно посмотрела чекисту в глаза, что ему стало стыдно за свои слова… и мысли. А мысли в его голове в это мгновение и впрямь были не слишком возвышенными. «Да дались тебе эти панталоны», — одернул он себя и попытался угомонить вдруг прыгнувшее к горлу сердце.
— Ты мне это… Хватит тут глазки строить! — строго рявкнул Владимиров. — Феликс велел отчет о тебе дать, а ты мне дуру валять удумала. Если бы ты и впрямь полоумной была, то он бы тебя в дурку, а не ко мне отправил. Так что ша, гражданочка. Я сказал — ша!
А она вдруг спину как мартовская кошка выгнула, потянулась к нему, и хоть путы ее далеко не пустили, только она их будто и не заметила.
— Штил, родненький, тише, — прошептала страстно. — Пихенете ва, иди сюда. Я тебя ласкать хочу, — из ее груди вырвался тихий стон, от которого у Константина Константиновича засосало под ложечкой.
Да и какой мужчина такое выдержит? Не выдержал и Владимиров.
— Варвос дерфсту дос? — спросил он на идиш, расстегнул верхнюю пуговку на гимнастерке и повторил уже по-русски: — Зачем тебе это нужно?
— А ты неужели не понял? — прошептала она и резко раздвинула колени. Шуба распахнулась, и вопрос, который мучил его все это время, отпал.
— Воло аутем вос, я хочу тебя, мой Гай, мой Цезарь, мой Юлий… — она уже не стонала, она хрипела, захлебываясь от желания.
Ну не стерпел он… И разве сможет хоть кто-то такое стерпеть? Молоденькая совсем, красивая словно нераскрывшийся бутон, и запах от нее такой… И кожа под губами нежная…
Он припал к ее груди, лицом в нее зарылся, наткнулся губами на сосок, легко коснулся его и впился, словно хотел высосать ее без остатка…
— Яша, Яшенька… Ту нихт азой, балд вет маме кумэн, не делай так, скоро мама придет, — вдруг простонала она. — О-о-о, мой Юлий…
И его ладонь уже заскользила по ее упругому животу, а сам он, путаясь в меховых полах проклятой шубы, пытался поудобней устроится меж ее ног, как внезапно его словно молнией прошибло:
— Как?! Как ты меня назвала?
— Что, Яшенька, помнишь Розочку? — она вдруг скривилась презрительно и отпихнула его ногой.
Он потерял равновесие, завалился набок, но тут же вскочил как ошпаренный. А ее передернуло, выгнуло дугой так, что стул под ней заскрипел, и она прошипела змеей подколодной:
— А хорош-ш-ша была девочка… помниш-ш-шь, все Юлием тебя называла… Цезарем… Сла-а-аденькая… просила тебя больно ей не делать, а ты ее… Асар цукер нихт гезунт… Много сахара, это вредно. Удавилась Розочка. Из-за тебя, Яш-ш-ша, повесилась. А какая девочка была, круглая отличница…
— Заткнись! — взревел чекист.
Подскочил к сумасшедшей, замахнулся… И вдруг почуял запах кирпича. Да-да, несомненно, это был запах отсыревшего кирпича — заплесневелого, покрытого каплями влаги… А потом он увидел этот кирпич. И стену, в которой это кирпич лежал в одном ряду с другими такими же кирпичами. Стену из кирпичей увидел… Стену кирпичную… Холодно было у этой стены. Зябко. Не так, как на улице нынче… Совсем не так. По-особому… Так зябко в подвалах бывает.
— А ву тут дир вэй? Где у тебя болит? — словно издалека, слышался голос девушки.
И рука, занесенная для удара, опустилась и прижалась ладонью к груди. Туда, где сердце…
— Тут болит… — прошептал он.
И повернулся. И увидел, что на него наставлены дула винтовок… И увидел глаза, что безразлично смотрят на него сквозь прицелы этих винтовок…
И стало ему страшно. Так страшно, что он понял — этот страх ему не одолеть, не задавить, не зажать в пятерне и никак не справиться с ним… И тогда он понял, что может его только заглушить, и запел первое, что пришло ему в голову. «Вставай, проклятьем заклейменный… Весь мир голодных и рабов…»
И тут полыхнуло.
И страх кончился.
И боль ушла…
Он осознал себя в своем кабинете…