Олег Гончаров – Неизвестная. Книга первая (страница 2)
— Это навряд ли… впрочем, — и морячок уже занес кулак, чтобы стукнуть им в посеребренную табличку, но тут за дверью послышалось — «И кто тама?» — приглушенно, но вполне отчетливо.
— ЧК! — рявкнул Митроха так, что моряк даже подпрыгнул от неожиданности. — Вызывали?
— Ну, наконец-то… — в замке мягко щелкнуло, дверь бесшумно распахнулась.
— Слава богу, граждане-товарищи, а то я уж испереживался весь. Что же долго-то так? — на пороге стоял маленький тщедушный старичок с реденькой бородкой и блестящей лысиной.
«Чистый гриб», — подумал моряк, который рядом с этим плюгавеньким выглядел даже высоким.
Одет был старичок в добротный гобеленовый жилет, синие в тонкую полоску английского сукна порты, заправленные в начищенные до блеска хромовые сапоги. Из-под жилета выглядывала желтая атласная косоворотка, на жилете блестела дворницкая бляха с выбитым номером.
— Нам пролетки не досталось, — стал вдруг извиняться Митроха, — пехом пришлось…
— Гражданин Околесин? — перебил его моряк.
— Так точно! — выпрямился, выпятив цыплячью грудь, старик.
— Вы телефонировали в ЧК?
— Так точно! — покосился он на красную повязку на рукаве Митрохи.
— Ну и на кой? — делово спросил чекист.
— Так ведь девка… я же дежурному доложился…
— Какая девка?
— А… да… — махнул ручонкой дворник. — Пройдемте-с, граждане-товарищи, я покажу-с.
Старичок вышел на площадку, бережно прикрыл дверь и осторожно вставил ключ в замочную скважину. «Как раз на уровне глаз», — хохотнул про себя морячок.
А старик повернул ключ в замке и, прислушавшись к работе механизма, остался весьма доволен. Потом аккуратно отодвинул в сторонку дылду Митроху, просочился мимо моряка и начал подниматься вверх по лестнице:
— Идемте, граждане-товарищи. Тама она, стерва, на четвертом этаже, — поманил он чекистов за сбой.
Морячок поморщился, точно медузу проглотил — не любил он дворничье племя. Вспомнились ему мельком те славные деньки, когда капитан второго ранга Колчак позвал его как самого молодого и смышленого в экипаже минера на новенький ледокол «Вайгач». Как напился он тогда от счастья, как рвался в пьяном угаре к возлюбленной своей Татьяне-курсисточке, чтобы попрощаться навек, и как вот такой же сука-дворник как младший полицейский чин сдал его адмиралтейскому патрулю. И ушел Колчак на норд без него…
— Ну, тот-то помордастей был, — отогнал он от себя смутное желание пальнуть из маузера в тощий зад старичку, да чтобы задымились от пули синие старичковы штаны. — Тот… помордастей… — и пошел вслед за дворником.
Митроха немного согрелся и уже бодрее пошагал за командиром.
— Я, значится, граждане-товарищи, у парадной снежок обмел, — торопливо затараторил старичок, привычно оглядывая ступени (все ли с ними в порядке?), окидывая взглядом стены (не пошла ли трещиной краска?) и потолки лестницы (нет ли где ненароком паутины?), — котельню затопил, а то вчерась дамочка из восьмого нумера жаловались, что в комнатах прохладно. А Силантий, наш кочегар, еще в январе расчет взял да в деревню к себе подался.
Дворник поднимался все выше по чистой лестнице освещенного и протопленного черного хода.
— А где сейчас кочегара-то наймешь? Кочегары нынче во власть… Так я все сам… все сам. Потом решил запоры чердачные проверить, ну а тут она, аккурат на четвертом, да… под чердачным притвором. А замки-то на притворе нетронуты… И мимо меня никто вроде не проходил… Не местная она. Своих-то я всех… Ну я ее попервости прогнать… А потом… ох, — вздохнул старичок. — К себе спустился да в чеку позвонил… у меня же телефонный аппарат еще с царских времен… Я хоть ныне и отстранен в отставку как чуждый алимент, только непорядок это, чтоб в таком-то виде по домам-то шляться. Тут ведь люди порядочные, степенные… и детишки проживают. Ну и не стерпел я… Вызвал… Барышня на станции расторопной оказалась, а вас все нет и нет…
— Так что случилось-то? — моряку надоела эта болтовня.
— Так ведь вот-с, граждане-товарищи…
— Мама родная! — вырвалось у Митрохи, и он чуть не перекрестился ненароком.
— Ну и че? — хмыкнул морячок. — Голой девки не видал, че ли?
— Такой не видал, — разлыбился солдатик.
— Да-а… — протянул морячок, приглядевшись, и на всякий случай потянул за ремешок кобуры маузера.
— Вот и я говорю — странно енто как-то, — поддакнул дворник, отступая за спины чекистов.
Она стояла перед ними. Совсем еще девчонка — лет шестнадцати, от силы семнадцати, совершенно обнаженная и совершенно не стыдящаяся своей наготы. Девка как девка… Ну голая, ну красивая…
— Тощевата… Но — хороша! — прошептал Митроха, и тут же простил моряку и злой ветер, и колючую изморозь, стегавшую по глазам, и то, что тот заставил его, совсем промерзшего, подниматься на эдакую верхотуру.
«Кондрат-то, дурак, пущай у батареи греется», — вспомнив оставленного на страже патрульного, он украдкой взглянул на темный треугольничек внизу ее живота, покосился на овальчики сосков, потом отвел глаза в сторону и почувствовал как кровь быстрее побежала по его озябшему телу. И непогода вдруг забылась, и стало жарко. Очень жарко.
А вот что действительно поразило морячка, так это ее взгляд — растерянный, немного грустный и будто все понимающий и заранее прощающий. Так смотрит младенец на мать, когда та дает ему грудь. Он обхватывает ее ручонками, деловито причмокивает и смотрит, смотрит, смотрит прямо в душу…
А еще припомнилась старенькая деревенская церквуха, в которой служил добрый попик отец Онуфрий. И почудилось, будто он — маленький, босой и бесштанный — снова залетел в эту церковку, да так и застыл, уставившись на икону… «Это Казанская божия матушка», — тихо сказал ему тогда отец Онуфрий и провел шершавой ладонью по голове будущего «грозы морей»… пожалел. И добавил зачем-то: «Я ее в юности сам списывал».
У богоматери были такой же взгляд, как у этой девицы. Не девицы, нет. Девушки… Девы…
— А тепло тут у вас, — ляпнул Митроха. — Дровами топите?
— Пока уголек есть, — отозвался дворник, — да и на ту зиму, может, хватит… А может, и нет, — спохватился он, словно почуял — отберут, отберут же нехристи! Чем тогда жильцов согревать…
— Она живая? — почему-то шепотом спросил морячок.
— Стоит же, не лежит, — снова покосился на девушку солдат.
— И как она тут? Привел кто? Или сама зашла? А может, снасильничал кто? Обобрал? — вопросы чекиста посыпались как из пулемета.
— Так чего ты на деда-то? — вступился за дворника Митроха. — Ты у нее самой спроси.
Повернулся чекист, к девушке шагнул… «Не надо!» — хотел крикнуть Степан Евграфович, да не успел…
А ничего такого страшного и не произошло. Ну… или почти ничего. Только девка напряглась, словно морячок переступил невидимую черту. На чекиста зыркнула, потом будто скукожилась, сжалась на миг, и вдруг морячок увидел, как она преображается, наполняется внутренней силой, мужественностью какой-то и напором. Пара ударов сердца, и чекисту пригрезилось, что перед ним стоит сам Колчак.
Нет, конечно же, это была та самая девка — телешом и без стыда, только в фигуре ее, в повадке, в манере держать голову морячок сразу узнал адмирала.
Строго взглянула бесстыжая девица на чекиста и вдруг сказала:
— Что ж ты, Кузминкин, так меня подвел… Напился как порося, дебош устроил. А мне тебя так не хватало… там, на норде…
Потом девка хохотнула и добавила препротивно скрипучим голосом:
— А осенью пятнадцатого там, у маяка, в десанте на вражий берег… Помнишь, как со страху обосрался, когда зольдатн германский в тебя из карабина пальнуть хотел? Если бы не осечка, не топтать бы тебе, Кузминкин, сейчас русской земли… А обдристался ты тогда знатно! Небось, до сих пор в штанах склизко, — подмигнула морячку, нос наморщила, словно и сейчас от него тем страхом воняет, и расхохоталась гортанно, гнусно, обидно.
Отпрянул чекист, отскочил, захотелось ему убежать из этого натопленного светлого дома в ночь, в пургу, да хоть к самому черту в зубы, лишь бы подальше от этой проклятой девицы. А когда он увидел, что его напарник, этот солдатик, эта дылда деревенская, чурбан неотесанный, узнал то, что минный кондукто́р Кузминкин не то что от чужих, от себя прятал — стоит Митроха и нагло лыбится, и рожа у него препротивная, — рука сама дернула за ремешок кобуры, крышка со стуком откинулась и пальцы быстро нашарили ребристый бок маузера…
— Дюнхор! — вдруг вскрикнула девка, и словно рассыпался Колчак, отек, а вместе с ним и она сама обмякла.
Руки ее безвольно обвисли вдоль бедер, голова чуть отклонилась в сторону, взор потух, а с полураскрытых губ тонкой струйкой заскользила по подбородку слюна.
— Все, — сказал дворник, — сломалась она. Теперь часа два безопасная. Граждане-товарищи, заберите вы ее, Христа ради, а то она мне всех жильцов перебудит, а у меня тут почтенные люди живут. На втором этаже зубной техник Ставридис, и на третьем — писатель Барченко с женой…
— А ты-то сам к ней подходил? — Кузминкин успокоился, руку с маузера убрал, но кобуру оставил открытой.
— Подходил, — Степан Евграфович вдруг потупился, стал еще меньше, почти карликом, и проговорил тихо:
— Два раза подходил…
— Ну?
— Второй был еще гаже первого… Эх, граждане-товарищи, ведь разве ж я думал… Разве ж нарочно… Я же потом всю жизнь грех отмаливал. Эх! — Чекисту Кузминкину показалось, что на щеке дворника блеснула слеза. — Потому и знаю, что она теперь не страшнее агнца господня. Заберите ее, граждане-товарищи. Ради Христа, заберите!