Олег Ермаков – Голубиная книга анархиста (страница 31)

– Вот это да. Что же вас привело?..

– Мечта.

– О земле?

– О свободе. Просел наш авиазавод, совершил жесткую посадку, сломал шасси, переломал крыло, а то и оба сразу. И все. Я в эту сферу и подался с мечтой о свободе. Ну, мол, как это обычно говорится в кино и книжках. Небо – свобода.

– А у меня – море, – сказал Вася.

– А у меня теперь – земля, – откликнулся Борис Юрьевич, ведя машину.

– «Земля и воля», была такая народническая организация, – сказал Вася. – А еще «Хлеб и воля», труд Петра Алексеевича Кропоткина.

– Террористы, – откликнулся Борис Юрьевич, снова с интересом взглядывая на Васю.

– Ну нет, сначала готовили революцию, крестьянскую, – сказал Вася. – Да либералы, как обычно, начали мямлить, ссылаться на реформы, молиться на прогрессивные тенденции, зараза. И все провалили.

– Революция все равно случилась, – напомнил Борис Юрьевич.

– Уже не та. А у «Земли и воли» программа была проста: анархия и коллективизм. В семнадцатом году власть перехватили… как в «Маугли». Волки охотились, а Шерхан прыгнул и сбил вожака, того и сместили. Власть перехватили шерхановцы да шакалы.

Борис Юрьевич посматривал на Васю, словно впервые видел, и, посмеиваясь, качал головой.

– Потом этот оскал Шерхана, зараза, все увидели: кровавые решетки ГУЛАГа, – продолжал Вася. – Вот вам воля. А хлеб? Страна полей голодала. Украинцы на улицах помирали, как собаки.

– Голодомор?

– Голодомир, – отвечал Вася, позабывший уже и о Мюсляе, и обо всем, что ему угрожало. – Вечный Голодомир и построили. Империю партчиновников и танков.

– Ну, голодомор это хохлы любят раздувать…

– Про пять-то миллионов мумифицированных? То же и про нас можно сказать, – возразил Вася, – любим раздувать, например, голод блокады.

– Ты что! – воскликнул Борис Юрьевич.

– А что? Как хохлы – так раздувают, как мы – так вещаем истину.

Вася рванул в этот спор, как застоявшийся жеребец. Его глаза метали синие молнии, краска то бросалась в лицо, то угасала. Некоторое время слышны были только проносившиеся мимо машины и шуршание шин по асфальту.

– А ты случайно не хохол? – поинтересовался Борис Юрьевич.

– Случайно нет, – сказал Вася и вдруг засмеялся по своему обыкновению: – Хых-хы-хы… «Я родился в таможне, когда я выпал на пол. Мой отец был торговец, другой отец – Интерпол…»

– Ну и насчет голодомира… Колхозы были крепкие. И наш завод процветал, можно сказать. Да, не у всех были тачки, не все ездили в Турцию. Но был… как бы сказать? Был какой-то настрой, нерв такой, дескать: я имею право!

– А я слышал о тех временах такой анекдот, – тут же парировал Вася. – Имею ли я право на жилье? Конечно. А имею ли я право на свободу совести? Еще бы. А имею ли я право жить, где хочу? Имеешь, имеешь. Отлично, тогда могу ли я… Э-э, нет, товарищ, не можешь.

Борис Юрьевич усмехнулся, попросил достать из бардачка сигареты, закурил.

– Ты-то моложе, не видел этого, – проговорил он назидательно.

– Хых-хы-хы, – нервно смеялся Вася. – Вас, фермеров, давят, а вашему внуку кто-то то же самое скажет: да не давили, ты слишком молод, хы-хы, не жил и не видел.

На самом деле Борис Юрьевич был старше Васи лет на пять-семь.

– А старшие господа как раз и говорят, что дух былого сейчас и возрожден, – продолжал Вася. – Колхозников всегда давили. Теперь оседлали вас. Или нет? Вранье?

Борис Юрьевич затягивался сигаретой, угрюмо глядя вперед.

– Например, все эти разговоры, зараза, об импортозамещении, – не отступал Вася. – Как оно на деле?

Борис Юрьевич мрачно кивнул.

– Разговоры о том, что теперь русская свинина спихнет с прилавка бразильскую и всякую прочую, а русские яблочки будут румянее польских, – брехня одна, – сказал он. – Вместо польской и американской продукции прут турецкую. Это как с курортами. Чартеры в Турцию намного дешевле полетов в тот же Крым. Ясен пень, какое направление выберет гражданин. Не знаю, как там у турецких фермеров, а у нас удавка налогов, проверок да просто наездов…

Борис Юрьевич говорил как бы мимо воли. Не он говорил, а в нем что-то говорило.

– Оно, как в той сказке, – продолжал Борис Юрьевич. – Кормил мужик двух генералов, и сейчас кормит – именно генералов, а не всех. Всех россиян – турецкий крестьянин да китайский кормит. Ему и барыш на развитие. А здесь тебе дают кредит на льготных вроде бы основаниях и тут же требуют отдачи. Или кредит на картошку, а ты из-за погоды решаешь не картошку, а развести птицу. Все, статья, нецелевое использование. Технадзор, Роспотребнадзор… уф! Ну это мое хозяйство, по сути, мелкое. Но если посмотреть в целом? По всей стране?.. Вот, к примеру, зерно. Конечно, мировые проблемы легче решать, чем проблему зерна. Тут как? Производители, как всегда, в убытке. До трех миллионов отборного зерна Россия теряет в год. Вдуматься! – Тут Борис Юрьевич отпустил одной рукой руль и постучал себя по виску. – Три миллиона. А из-за чего? – Он свирепо взглянул на Васю.

– Из-за чего? – спросил тот.

– Да, как обычно. Торговая сеть виновата. Эти торговцы берут больше, чем надо, а потом просто возвращают нереализованное тебе обратно, и все. По той же цене, что и брали. Такие правила. А срок годности уже вышел. Кому такое зерно? Запаривать свиньям… А от зерна свинина слишком жирная. Короче, его просто выбрасывают, больше никто париться с этим не хочет. Ну?! А проценты? Это страна банкиров. Однозначно. У китайского фермера один процент годовых, а у нас не меньше восьми – десяти. Ну и что? Конкурент я ему? Да еще он этот процент будет выплачивать лет тридцать, а? Хотел бы я знать, как это все называется?

– Тоталитаризм, зараза, – тут же заявил Вася. – Сиречь госкапбеспредел.

Лицо Бориса Юрьевича сморщилось.

– Чего? – спросил он, косясь на Васю сквозь дым.

– Государственно-капиталистический беспредел. Это то, что мы построили. Хотя лично я в этом и не участвовал.

– Хм. А где же ты все это время жил? На Ямайке?

– Ну, или скажем так, мой вклад был подневолен и минимален.

– Как это Эдик сказанул? Пятый элемент? – спросил с хмурой улыбкой Борис Юрьевич.

– Ну, он-то тот еще государственник, прлоклятье, – отозвался Вася с ожесточением.

– А ты, значит, антигосударственник?

Вася не удержался и кивнул.

Борис Юрьевич посмотрел на него, поднял козырек кожаной кепки вверх, чтобы лучше видеть, и снова посмотрел.

– Да?

– Да, – сказал Вася, – я – последователь Чжуанцзы.

И по его веснушчатому лицу расплылась блаженная улыбка.

– Ну, и здесь не выдержали конкуренции, – пошутил Борис Юрьевич.

– Да нет! – тут же с жаром возразил Вася, сияя. – Есть конкуренция, да еще какая! Кропоткин, Бакунин, Толстой.

– Бакунин?.. В смысле… анархист?

– Да, – с той же улыбкой подтвердил Вася.

– Хм… А при чем здесь Толстой?

– Так он и был анархистом, – сказал Вася.

– Лев Толстой? – уточнил Борис Юрьевич. – Который Николаевич?

– Да.

Борис Юрьевич растерялся.

– Так он же… он же «Войну и мир» написал.

– Ну написал.

– Как это «ну»? Он же прославил победу русских под началом царя.

– Русских и прославил, а царя – не очень-то.

– Но ведь… подожди… Анархисты ведь ни черта не выиграли бы у Наполеона?