Олег Дмитриев – Воин-Врач VII (страница 9)

Внешняя политика, куда скромно и деликатно, по-Чародейски, влез князь-оборотень, едва выбравшись из подземной темницы, трещала по швам. На глазах меняясь и перекраиваясь, становясь более похожей на рубаху, чем на тогу или хитон. Хотя, скорее даже на кольчугу, звенья которой цепко держались одно за другое, останавливая сабли, копья, мечи и стрелы. И кольчужка та становилась всё больше. Что никак не могло порадовать привыкших к шёлку и бархату, к тонким винам, к богатым подношениям из подконтрольных диких краёв. Которых тоже становилось всё меньше. Ясно было, что прежние хозяева этого ателье так этого не оставят.

Мне тогда пришёл на память старый анекдот про закройщика, когда к известному портному ввалился главный в городе бандит, жалуясь на работу:

– Ты гляди, чего твои убогие сделали! Это чего, штаны?! Ремень считай подмышками!

Старый еврей посмотрел на оригинальное решение сквозь круглые очки, тяжело вздохнул, и крикнул в сумрак ателье высоким надтреснутым голосом:

– Зовите Крутых! Будем опускать!

Бандит вырвал из кобуры ТТ и заорал, размахивая им:

– Ты охренел, пархатый?! В этом городе круче меня и моей братвы нет никого!

Старик поморщился печально, отодвигая ствол от длинного носа:

– Молодой человек, не делайте себе нервы. Соломон Израилевич Крутых – наш лучший закройщик. Опускать будем талию.

Всеслав хмыкнул, привычно моментально найдя в моих воспоминаниях картины и описания неизвестных слов. И очень внимательно посмотрел тогда на Абрама, что говорил о чем-то неслышно с вновь прибывшим Моисеем. Мы стояли, облокотясь на перила гульбища, а иудеи сидели на лавочке возле лазарета, куда зашла Фира, жена старого торговца. Антоний через Феодосия снабжал её и ещё пару десятков болящих каплями от сердца. Мойша слушал его внимательно, только что рот не разинув, иногда кивая.

– Ладно, – помолчав, положил ладони на стол великий князь, дослушав всё, что сумели нарыть Гнатовы, Ставровы и Шарукановы люди. А ещё их коллеги из Югославии и из Венгрии. – Пока будем считать, что задумка изловить или погубить Глеба и впрямь шла не от ромеев. Сделаем вид, что поверили тому, что это норманны осердились шибко на то, что Вильгельм отвоевался.

– Так спустим? – сузил глаза Рысь.

– Ещё чего не хватало. Сам же знаешь, как оно бывает. Только начни спуску давать, только намекни на слабину́ – враз на загривок сядут да погонять начнут, – покачал головой Чародей. – Поэтому погонять будем сами. Сообрази завтра сбор здесь. Чтоб Ставр с отцами был непременно. С ними пусть Абрам с Моисеем придут. Не сразу, обождут чуть, позовём в свой черёд, но чтоб были тоже. И Звона с Шилом. В городе они?

– Шило от Ильменя возвращается, завтрева поутру должен быть как раз. Звон тут, хромает себе помаленьку.

– А чего Шило в Новгороде позабыл? – удивился Всеслав.

– Так там давеча, как ты говоришь, активы бесхозными оказались. Много. Хозяева-то их птичками возомнили себя: сперва каркать взялись гадости на тебя да на Полоцк. А потом летать учились, за ногу привязанные на стене, – хмыкнул Гнат.

– Выучились? – уточнил с недоброй улыбкой великий князь.

– Да где там! И людишки-то, правду сказать, дерьмовые были, а птицы из них и вовсе не вышли, – отмахнулся воевода.

– Новгород теперь, если Звонову долю за нашу принять, наполовину Полоцкий, поди?

– На три четверти. Это если без злодейской доли. С ней – на семь осьмушек, – Рысь улыбнулся, как сытый кот. Огромный и смертельно опасный.

– Не иначе, Глеб пошарил там?

– Они с Третьяком да с парой знатных новгородцев товарищами стали, сложились. С нас – заказы и пути, да твоя добрая воля. С них – лодьи, люди, склады, товары и ещё чего-то там, у Глеба грамотка с перечислением не в его ли собственный рост вышла. До последней телеги всё сосчитали.

– Свой глазок – смотро́к, – ухмыльнулся и Всеслав, не скрывая гордости за коммерческие успехи второго сына. И за то, что в общий план семейный они вписывались идеально. А в отдельных местах и сам план тот вокруг них строился.

– А то. Зрячий сынок вырос, на радость батьке. И прищур у вас одинаковый, волчий, – подтвердил Рысь.

– Про Звона ты сказал, хромает, мол. Надо будет ещё раз дар Святовитов спробовать. Рана хоть и старая, а, глядишь, сладим ему свою ногу заместо деревянной-то, как у Шила. Передай тихонько, дескать, личный разговор будет с ним. И про Заслава между делом расскажи.

– Сделаю, Слав. Ты сказал: ещё раз. Кого ещё смотреть станешь? – от Гната пробовать утаить хоть что-нибудь давным-давно было дурацкой затеей.

– Да есть мыслишка одна… Чем обернётся только, ума не приложу, – задумался опять Всеслав.

– А ты не держи в себе-то. Ты на волю ты задумку выпусти, глядишь, в две-то головы ловчее ума приложим. В три, точнее, – со значением предложил друг.

– Домна как тебе? – огорошил его вдруг неожиданным вопросом Чародей.

– Однако, и мыслишки у тебя, княже, – опешил Гнатка, вытаращившись на него. – Ты если какое баловство затеял, так я тебе в том не помощник, так и знай! Никак с Дарёной поругался? Так давай я помирю! А я-то, дурень, думал, что после седины в бороду тебе ни один бес больше в ребро не сунется, занято там!

– Да уймись ты, мирильщик, – отмахнулся Всеслав, успокаивая всё расходившегося друга. – По делу отвечай!

– Буривоева правнучка баба справная, ладная да складная. Цену себе знает, блюдёт честь, что свою, что княжью. Начни она подолом махать – сраму на весь терем нанесло бы. А так многие её в дом хозяйкой позвали бы за радость. Кабы… – смутился вдруг воевода.

– Кабы? – поторопил его князь.

– Так пустоцвет же она, – тихо, с заметной грустью, как об увечьи близкого друга, проговорил Гнат. – После того, как дитё скинула в тот раз, так яловой и ходит. Были пару раз мужики у неё, да не шушера какая, родовитые. Но до свадьбы не дошло дело, одним сеновалом и закончилось.

Всеслав удивлённо поднял бровь, давая понять, что степенью осведомлённости друга восхищён. Гнат только пожал плечами, дескать: а что ты хотел? Работа такая.

– Вот её-то и буду смотреть вперёд Звона. Глядишь, выйдет помочь бабе. Не хочу гадать до срока, глянуть надо сперва. Но может и выйти, – объяснил Всеслав.

– Если выйдет – ты не одного хорошего человека счастливым сделаешь, – чуть помолчав, проговорил Гнат. Тихо. Весомо.

– Ясное дело, что не она одна радоваться станет, если получится. Буривой, думаю, тоже доволен будет, – согласился князь.

– Не только Буривой, – воевода продолжал ещё тише и еще медленнее. Будто одной мыслью лишней боялся спугнуть со сбывшееся ещё чудо. И очень волновался.

– Ты, что ли? – удивился Всеслав. Зная друга и его увлечения светленькими, он в последнюю очередь ожидал такого признания в отношении зав столовой. Нет, она, конечно, ладная-складная, но чтоб прям вот настолько?

– Ждан, – буркнул Рысь, блеснув глазами. И явно нехотя, будто чужую тайну под пыткой выдавал. Хотя, зная его, можно было бы уверенно утверждать: пыток, под которыми он выдал бы тайну, не существовало.

– Наш Ждан? – ахнул Чародей.

Старшину копейщиков, молчаливого громадного мужика, умевшего при необходимости лаяться так, что портовые грузчики, лямщики-бурлаки и лихие разбойники замолкали в робком смущении, запоминая слова, заподозрить в увлечении Домной можно было бы в предпоследнюю очередь. В последнюю – самого́ Всеслава.

– Нет, чужой какой-то! Я тут только и думаю, как про какого-нибудь Ждана словечко ввернуть при случае! – вспылил Гнат. Будто злясь на себя за то, что выдал-таки чужой секрет.

– Эва как, – князь даже в затылке почесал. – И давно у них?

– С нова́, почитай. С той самой бани пресловутой, когда ты грудь себе заштопал, как рубаху, – буркнул Рысь. – Вы тогда ушли, она провожать тебя отправилась, место указывать. А он и говорит мне: "Ежели княже не прибьёт её нынче – моей будет!". Я аж икнул, помню. Говорили они в тот вечер, да и потом не раз. Думаю, сладилось бы у них. А так и ей мУка сплошная, и ему радости никакой. Хотя, я и напутать могу. Я по бабам ходо́к больше, чем знаток, – самокритика в устах его была ещё более удивительной, чем вся история в целом.

– Спасибо, что не утаил, друже. Клянусь, от меня Жданову тайну никто не узнает. А вот за то, как бы вышло всё так, чтоб удалось Врачу задуманное, я теперь и сам переживать стану, – сказал Всеслав. Давая понять каждому из участников дискуссии то, что им следовало знать. Гнату – что признание его оценил. Мне – что изначально моя задумка помочь бедной бабе трогала его значительно меньше, чем теперь. И, в принципе, его можно было понять. Одно дело – раде́ть за какую-то обычную буфетчицу, пусть и ладную-складную. И совсем другое – за невесту друга.

Я до самого вечера был как на иголках. Не в смысле акупунктуры и прочих восточных премудростей, которые, как давали понять записи покойницы-Мирославы, изученные мной почти полностью, а от того, что до моей работы дела доходить не хотели будто нарочно.

В обед, до которого мы, как оказалось, засиделись с Гнатом в Ставке, пришлось разбираться с докладами Глеба, которые тот притащил, склонив смиренно голову и попросив отца не щадить его, наказать по всей строгости за упущения и промахи. Так, видимо, принято было в этом времени, нельзя было сразу начать хвастаться. Сперва нужно было, чтоб твои успехи на́ людях подтвердил кто-то старший, опытный, более весомый. В случае с Глебом это был, понятное дело, сам Всеслав Брячиславич. Который, отставив еду и напитки, к которым едва притронулся, изучил полученные донесения. Которые процентов на девяносто полностью совпадали с уже слышанными и виденными, а на оставшиеся десять касались сугубо торговых дел, к каким воевода никакого интереса не имел и не скрывал этого никогда. После великий князь прилюдно похвалил сына, сказав, что и сам бы лучше не сладил похода. И что всему честно́му народу об этом надо будет узнать из первых уст, чтоб патриарх с волхвом, как уж повелось, донесли до граждан новости о том, что сыновья-Всеславичи не лаптем щи хлебают, и не сидели сложа руки, батьку дожидавшись. А растили наделы и угодья русские всеми силами, за что им почёт всяческий и уважение.