Олег Дмитриев – Воин-Врач VI (страница 11)

Олаф стоял на носу своего корабля неподвижно. Не кричал и не махал руками, как Хаген, начавший орать что-то приветственное едва ли не за полкилометра. И, присмотревшись к лицу его, мы с великим князем уверились полностью в том, что морской руянский волк ошибся. Хёвдинг норвежской дружины тут не скучал.

– Что стряслось? – сходу спросил Чародей, едва перескочив на норвежскую лодью. Как объяснял Крут, на море были такие правила: если ты поступал в чью-то рать или ватагу, то нужно было доложиться командующему флотом. И не орать через борт, а перейдя на его судно, явив вежество и уважение. И пусть фактическим главкомом тут был Всеслав, он перешёл по сложенным вёслам на корабль союзника. Удивив того. Но почувствовав, что мериться шпагами, эполетами и треуголками сейчас точно не стоило. И вновь не ошибся.

Закрыть бухту пришло четыре десятка драккаров. На плаву осталось три. Дойти до Дувра без особенных проблем могло два. Лихозубы очень настойчиво хотели прорваться с вестями. И именно поэтому мы не встретили в бывшем Рибе, нынешнем Янхольме, того десятка лодий, о которых узнали в Юрьеве-Северном. Радовало то, что пройти норвежский заслон у них не вышло. Не радовало всё остальное.

Они и впрямь отлично плавали и забирались на борта, сжимая в кулаках ножи, вбивая их в дерево, подтягиваясь и повторяя движения так, будто дельфинами из глубины взмывали. И оставались ядовитыми, даже проплавав в море почти сутки. С воинами Олафа повторилась история Хагена и Будивоя. Каждый хотел попасть в саги, вырвав жало слуге Ёрмунганда. Но попасть удалось только во владения великанши Хель, владычицы царства мёртвых. Многим.

Хёвдинг называл каждого, поимённо. Рассказывал, кто из каких краёв был родом, чем были славны их предки. И все как один союзники, датчане, шведы, руяне и вагры, слушали его со вниманием и почтением к нему и к его павшим воинам. У многих из которых не осталось могилы на берегу. Но к этому вольные морские бродяги севера были вполне привычными, это тревожило, кажется, только Будивоевых. Тех, кто вызвался заменить в походе сводной рати четыре десятка Гнатовых, оставшихся беречь мир и покой в Юрьеве-Северном и Янхольме. Хоть и шептался народ, что против людей руса-Чародея умышлять зло вряд ли найдутся желающие. Больно уж быстро, ярко и громко заканчивались те, кто решил навредить ему.

Великий князь велел прикатить бочку всеславовки. На такую тьму народу едва хватило по малому серебряному лафитничку. Но их, и напиток, и ёмкости, передали на соседнюю лодью, а с неё дальше. И из посуды, из какой не побрезговали отведать вожди, принял с благодарностью и уважением махонький глоточек живого огня каждый. И это будто ещё сильнее объединило воинов разных стран. Тризна по ушедшим друзьям и братьям и клятва отомстить тем, кто был виновен в их гибели.

– Чего ты там ёрзаешь? – недовольно спросил Всеслав у воеводы.

– Да понять не могу, как они умудряются все такого храпака давать? – ещё недовольнее отозвался Рысь, крутясь под покрывалом так, будто лежал на тюфяке, набитом не сеном, а битым стеклом и ежиными шкурками.

Странно, никогда до этого самого дня ничего не могло помешать ему ни спать, ни есть. Об этих уникальных талантах начальника у нетопырей ходили байки и легенды. Но негромко, от греха. Княжья память подтверждала – почти не врали. Гнатка на его глазах ухитрился сожрать кусок мёда величиной чуть ли не с голову, вися на согнутых ногах на ветке высокого старого ясеня. Который в это самое время тряс внизу Третьяк, немилосердно ругаясь. Сам Славка в это время покатывался от смеха на крыше отцова терема и доедал свой кусок, поменьше. Случаев же, когда сну и приёму пищи ничуть не мешали недавние или предстоящие сражения, трупы друзей и врагов, вообще было не сосчитать.

– Отойдём-ка, друже, – потрепал он шевелившийся и брюзжавший клубок под покрывалом. Откуда тут же показалась растрёпанная Рысьина голова.

Они стояли на носу, плечом к плечу. Прохладный ночной ветерок обдувал лица, шевелил бо́роды. Мерно скрипели за спинами вёсла «дежурной смены» – караван двигался вдоль берегов Дании и ночью. И сейчас, в непроглядной темноте, которую силились, но никак не могли осветить мириады звёзд, пересекал устье Эльбы. Широкое, вёрст двадцать в этом месте. Траектория была сложной, нужно было обойти одни какие-то острова и выйти к другим, а те, другие, должны были скрыть нас от Генрихова берега, до которого в узких местах было от силы версты три–четыре. Но за навигацию и доставку отвечали другие люди, понимавшие в этом не в пример больше нашего, поэтому ни мы с князем, ни Рысь с десятниками, в обсуждения морских волков и демонов не лезли. Ещё одна старая как мир воинская мудрость: едет – едем, встанет – пешком пойдём.

– Говори, Гнат, – сказал Всеслав, когда молчание уже начало действовать на и без того натянутые нервы.

Звука голоса великого князя совершенно точно не слышал никто, кроме воеводы. Они давно научились говорить так, чтобы не бояться чужих ушей, задолго до того, как в этом появилась реальная необходимость. В этом времени, кажется, любая детская игра, будь то прятки или горелки, преследовала единственную цель: дать ребёнку шанс прожить подольше. Это в моём спокойном будущем стало по-другому. И то лишь ближе к тому времени, как я покинул его. Что мне самому, что детям моим не раз приходили на помощь навыки драться, быстро бегать и хорошо прятаться. И только под конец понаросли дети этих, как их, дьяволов… Гаджетов, во! Которые ни костёр в лесу развести, ни рыбу без удочки поймать. Словом, ни выкрасть, ни покараулить, как почти дословно говорил тот самый авторитетный гражданин, которому я давным-давно спас пса-питбуля, что поймал пулю, адресованную хозяину. Гражданин тот давно и прочно стал уважаемым господином, бизнесменом и меценатом. И борцом за экологию. Тогда можно было бороться за неё за государственные деньги. Он, кажется, получил такой грант на модернизацию и автоматизацию своего мусорного полигона, что и сам задумался: а стоило ли бегать под пулями и молотками раньше? Можно ведь было просто подождать, и Родина сама начала бы снабжать страждущих дикими деньгами, только делись. А на свалки свои как раньше не пускал ни экспертов, ни экологов, так и потом не начал. Мало ли, каких шкафов и скелетов в них там не накопилось со всего района.

– Душа не на месте, Слав, – так же неслышно отозвался бесстрашный и невозмутимый Рысь.

– Чуешь чего? – даже я почувствовал, как прижались по-волчьи уши Чародея.

– Наоборот, Слав. Ничего не чую. С того, знать, и ёрзаю…

Всеслав молчал. Он точно знал, когда друга стоило торопить, а когда, как сейчас, не стоило.

– Янко Немой, доброй памяти ему, вроде, бирюк бирюком был. А и у него родня осталась, есть, кому помянуть. Сестёр трое, да два брата, ты их помнить должен.

Мы с князем кивнули оба. Оба увидели в его памяти тех, о ком шла речь. Тогда только начинали замиряться с латгалами, убеждая их перейти под руку Полоцка, до той-то поры всё стрелялись да рубились. Всеслав удержал руку Ждана с копьём над одним из раненых. Тот и оказался Яновым младшим братом. Тогда Немой, ещё не ставший немым, вышел из леса и показал знаками, что готов поменять себя, здорового воина, на раненного парнишку. С той поры и пошло на лад с их племенем.

– Он захоронку достал в Полоцке, как уходили. И со своими родне отправил. Они там, наверное, на то золото город построить смогут. Как чуял что-то Немой. И молчал.

Молчали и мы, слушая солоновато-сладкий морской воздух. Не обращая внимания на неловкую двусмысленность сказанного Рысью.

– У меня, Слав, кроме тебя и твоих, и нету никого. Мне ни память, ни науку передать некому. И золота копить я так и не выучился, – неожиданно прерывисто вздохнул он. И вздох этот прозвучал громче, чем всё сказанное.

Дикого мальчишку отец привёз из похода не то на куршей, не то на кого-то поближе. Родители его тогда сгинули, а шустрого мальца Брячислав Изяславич велел взять с собой в Полоцк и приставить к делу. И выучить ремеслу, какое по́ сердцу придётся. Только ему самому об этом ничего не сказал, понятно. Так и появился у Славки сперва соперник по играм, а потом и лучший друг, после того, как они расквасили друг дружке носы́.

– Дурь городишь, Гнатка, – отозвался-таки Всеслав, прямо щекой и ухом чуя его взгляд искоса. – У тебя родных – вся дружина. Ты своей наукой такой тьме народу жизнь спас, что память про тебя жить точно будет дольше, чем мы с тобой. А золота, думаю, мы обратно повезём столько, что самим бы места в лодьях хватило.

– Думаешь? – он только что носом не шмыгнул, как в детстве.

– Знаю, братка. Эта мразота, как отец Иван говорил, давно там сидит. Нор нарыли под монастырём – стае кротов только обзавидоваться. Но золото без доброй цели – не на пользу. Пропьёшь или потеряешь, – уверенно сказал Всеслав. И удивился тому, как я хмыкнул внутри. Потому что не знал этой хохмы про сельского мужика, которого в городе триппером наградили. Про который в этом благословенном времени, впрочем, тоже не знали.

– Цель? – переспросил Гнат, насторожившись.

– Да. Как в битве. Есть цель – есть, куда стрелу пустить. Нет цели – потеряешь стрелу зазря. А мы ведь воины, друже. И жизни наши – те самые стрелы и есть. Жалко зазря. По одной у каждого, запасной нет.