Олег Дмитриев – Товарищ военврач (страница 40)
— Личный состав медсанбата наверняка под наблюдением. Но там человек триста… — начал было я.
— Двести пятьдесят три. По штату. Сейчас меньше втрое, — поправил майор, заслужив неодобрительный взгляд от полковника.
— Не суть. В условиях наступления противника вам явно задач хватает и кроме того, чтоб за врачами-санитарами приглядывать, — кивнул я, удивившись тому, что Сергей Саввич улыбнулся невесело и кивнул в ответ. — Значит, пристальное внимание каждому новому, вошедшему в расположение, особенно медику. То, что по мне возникло столько вопросов — логично и совершенно правильно. Тут война, а диверсии — точно важнее с точки зрения государственной безопасности, чем следить за тем, кто сколько кусков хлеба селянам отдал.
Нахмурились Борис Наумович и товарищ полковник совершенно одинаково, твёрдо, сурово. Давая понять, что у госбезопасности не было и быть не могло дел «меньшей» важности. И за растрату продовольствия полагалось то же самое, что и за диверсию. Именно по законам военного времени.
— Но если допустить возможность того, — продолжил я осторожнее, — что я не Бауэр, и про того второго, фон-кого-то-там, от вас услышал впервые, то ситуация становится ещё хуже. Пока мы тут беседуем, по территории дивизии может ходить настоящий Бауэр. Возле радиоузла и штаба, у складов и медсанбата.
— Прав, Николин. А теперь подумай очень внимательно и скажи, каким доводам возможного диверсанта ты сам бы поверил на нашем месте? — снова сухо спросил полковник.
— Никаким, — твёрдо и уверенно ответил я. И в глазах лейтенантов мелькнуло что-то, похожее на интерес и одобрение. — Но к некоторым, наверное, прислушался бы, исключительно в целях недопущения ошибки. Живой советский врач для Красной Армии в данной ситуации может быть целесообразнее мёртвого, даже если он чем-то похож на шпиона.
— Конкретнее, — лязгнул, как плохо почищенный затвор винтовки Мосина, голос Сергея Саввича.
— Нужно найти кого-то, родом из Минска. Если повезёт — с Комаровки или связанного как-то с Белорусским Государственным или с Первой Советской. С госпитальными клиниками, — я говорил медленно, обдумывая не то, что каждое слово, а каждую интонацию. — Проверить мои слова, если не удастся опознать меня визуально.
— Долго, сержант, — требовательно перебил майор.
— Согласен, Борис Наумович… Тогда вызывать по одному Тимофеева, Смирнову, девчат с медпункта и бойцов Горбатюка. И сравнивать их показания. Именно по одному и не при мне, чтобы исключить сговор или что-нибудь похожее. Тем более, то, что меня арестовали и допрашивают, наверняка уже не тайна.
— С чего взял? — резко поднял глаза от бумаг полковник.
— Да двери у вас тут больно музыкальные, своей жизнью живут — то откроются, то закроются, — пожал я плечами. И пара лейтенантов хохотнула так, что это было слышно.
— Ладно, сержант. Те, кто с тобой выходили, за тебя горой. Ну, девки-то ладно — ты парень видный, — усмехнулся Сергей Саввич.
Со времени моего приземления на толстые старые доски прошло часа четыре. Наверное, снаружи уже светало вовсю. Тут видно этого не было: та же светомаскировка, те же люди, только время от времени заходили другие и приносили исписанные листы, оставляя на столе перед полковником. Я смотрел только на то, чтобы крови на них не было — профессиональная деформация, видимо.
— Но вот то, что Пётр Семёныч, человек опытный в высшей мере, — он неожиданно закашлялся, будто смутился собственного двусмысленного комплимента Загорскому, — и Оксанка за тебя агитируют — это удивительно. Они оба обычно как-то более сдержанны в оценках.
— Давно знаете их? — не удержался я от вопроса. Ну, раз уж такая задушевная беседа с контрразведкой пошла.
— Загорского по Финской помню, а Смирнова у нас по другому делу… Не важно, в общем. Проверенные товарищи, их слова вес имеют. Ну, Оксины-то, само собой, — они с майором усмехнулись совершенно одинаково.
— Опять про ногу поминала? — сочувственно кивнул я.
— Умеет товарищ военфельдшер нужную атмосферу создать, — улыбнулся Зинченко. — Что в окопах, что в санчасти, что на допросе. Ловко у неё выходит. У такой не сразу поймёшь, кто перед кем и оправдывается-то. Гляди, Сергей Саввич: «обильно используя нецензурную брань (по матери) товарищ Смирнова выразила твёрдую уверенность в непричастности гражданина Николина. О том, в какой именно причастности подозревают гражданина Николина, не уточняла».
Они посмеялись. Улыбнулся и я — приятно было, конечно, получить такую поддержку от Оксаны. Которую, всего-то и делов, от смерти спас. Раз пять-семь. И Лиду Чарную. Но она, наверное, про свою жизнь не думала. А вот то, что вышли мы в аккурат в объятия её Коли — вряд ли забудет когда-нибудь.
— Тимофеев, опять же. То, как ты Митрохина подштопал у него на глазах, за минуту, да с прибаутками какими-то дурацкими, про комарика, запомнилось крепко старшине. В контексте врачебных навыков оно, может, и не в плюс тебе. Но вот про то, что Бранденбурги настолько хорошо русский знают, чтоб до поговорок-побасенок — первый раз слышу, — не убирая улыбки, подтвердил и полковник. Оказавшийся ни много ни мало заместителем начальника Особого отдела НКВД по всему Западному фронту.
— Надо тебе, Николин, проверку боем пройти, — подумав, добавил он. — Не забоишься?
— Я, товарищ полковник, за последние недели вроде как отвык, — пожал я плечами.
— Хороший ответ для красноармейца, — крякнул он. — Но вот то, что со знаниями твоими и навыками ты по должности обязан оказывать первую помощь, хотя можешь быть полезнее в операционной — это верно и ясно. Завтра, говорят, хирург известный из Ленинграда будет у нас. Если Василий Иванович договорится, чтоб консилиум, или как оно у вас там называется, провести — не посрамишь?
— Меня Родина столько лет не зря учила, Сергей Саввич, чтоб я перед советскими хирургами позорился, — улыбнулся наконец и я.
Глава 20
Варяжский гость
— А про Военно-медицинскую академию знаешь? — спросил Зинченко, когда двое лейтенантов сняли с окошек одеяла, запустив внутрь солнечный свет, а третий принёс самовар.
Медный гигант с пузатыми боками и «медалями» смотрелся после этого ночного допроса невероятно. Это слово, как мне подумалось, во всей этой истории, начиная с той очереди после визга «руки у гору!», вообще очень часто ко всему подходило. От встречи с Тимофеевым и его ребятами, до вот этого самого самовара. Верить не хотелось и не получалось ни глазам, ни ушам, но выходило так, как выходило: я у своих, меня обещали допустить до работы, принимать экзамен будет какой-то заезжий авторитет от хирургии из Ленинграда. Эти майор с полковником мне, разумеется, не верили — им по должности не полагалось. Но то, что роняние Ваньки Николина на пол было проверкой, «валянием Ваньки», почти признали. Ну, или, по крайней мере, не оспаривали. Главное — расстреливать прямо сейчас через бруствер никто не тащил, а где-то в обозримой перспективе было даже возвращение к работе. О которой и шла теперь речь.
— Конечно, знаю, — кивнул я. — Лучшая, по мнению многих, кузница кадров в Советском Союзе. Да и раньше тоже. Военные врачи той школы — мастера высочайшего класса. Шапиро, Моисей Наумович, профессор, что читал нам курс ортопедии и военно-полевой хирургии, так говорил.
— Вот и наш гость оттуда. Говорят, с самим Оппелем работал, — проговорил полковник. Не знаю, откуда, но мне почему-то показалось, что фамилия Владимира Андреевича Оппеля ему ни о чём не говорила, в отличие от меня. Я про этого доктора, которого сравнивали с самим Пироговым, кажется, даже реферат готовил.
— Серьёзный хирург, наверное. Повезло. У таких учиться — великое дело, — согласился я. Не сказав о том, что учиться мне придётся в основном тому, как работать с музейным инвентарём и без лекарств, а в хирургии, особенно торакальной, я мог и сам кого угодно многому научить.
— Сам-то он литовец, говорят, — продолжал не то случайный разговор, не то «накачку», Зинченко. — В Финскую много работал, много народу спас, сотни, если не тысячи красноармейцев! Теперь вот не то главный, не то заместитель главного хирурга Западного фронта, я не знаю, как оно там у военврачей распределяется…
Я слушал молча. Одинаково понимая, что всё он, скорее всего, знал, и что мои знания, лишние и неполные, тут были бы не к месту.
— Вот теперь и до нас добрался. Геройский человек — в двадцатых в Туркестане с басмачами воевал, на разных фронтах работал. Доктором наук стал, диссертация у него про травматический шок… или что-то в этом роде. Не читал? — полковник сперва явно невпопад поправился про «что-то в этом роде», скрывая, наверное, то, что тему докторской неизвестного мне хирурга помнил отлично. А потом и внимание на меня перевёл, вполне профессионально.
— Откуда бы, — грустно вздохнул я. — Нам в Минск журналы медицинские присылали, и то не все, а чтоб каждую докторскую или кандидатскую Союза иметь возможность изучить — нет, такого не было.
Это в моём времени можно было сперва в библиотеках или архивах запрашивать, а потом уж и просто в сети. Здесь доступ к знаниям был гораздо сложнее.
— Ну да, ну да, — покивали майор с полковником, вполне, кажется, довольные ответом.
— А имя-отчество у него какие? — уточнил я.
— Владислав Осипович Данайтис его зовут, — сообщил Зинченко, переглянувшись с Сергеем Саввичем. — Слыхал о таком?