Олег Дмитриев – Товарищ военврач (страница 15)
— Нет, так, прикладами только погладили по спинам да бокам, — усмехнулась она. А я заметил, как сжали зубы Саня и Палыч. И я сам. — Тут-то, от расположения вдали, от унтеров своих, ранили бы, пожалуй, мать-то их за ногу да об угол… Да вы им подвернулись некстати. А нам кстати.
— Мать-то их, может, и поживёт ещё, а Гитлера, суку усатую, скоро изловим. И конец войне, — уверенно сказал Гаврила. Не Саня, молодой солдат, а вполне себе опытный и матёрый старшина.
Я чудом подавил тяжкий вздох и удержал обычное выражение на лице. Я один из всех совершенно точно знал, что усатую суку изловят ещё очень и очень нескоро. Но вздыхать и мрачнеть лицом было некогда. Во-первых, из-за того, что сам я в это время быстро осматривал Лиду: взгляд в глаза, на ноги — нет ли открытых ран, крови на одежде, поднять руки, следя за реакцией — не морщится ли, не ойкает, не нарушена ли подвижность суставов. А во-вторых, темнеть лицу было некуда — грим из травы и земли и так делал его почти чёрным. Девушка смотрела за моими манипуляциями с тревогой. Женщина, когда подошёл к ней, — с интересом и пониманием, поворачиваясь и поднимая руки самостоятельно.
— Дойдут обе, даже с грузом, — заключил я, глядя на Гаврилу. Тот кивнул.
— Командуй, старшина — чего хватать, куды бечь? — улыбнулась Оксана Павловна.
— Мы тут всё увязали уже, да вас не ждали, Окся. Глянь-ка с доктором вон, чего ещё на одни волокуши нагрузить можно, чтоб не побилось дорогой-то? Через час с копейками у наших будем. Там в госпитале шаром покати, доктор потому и рванул с нами, чтоб мы чего лишнего не прихватили, да нужного не позабыли.
Судя по непривычной и совершенно несвойственной ему общительности, Тимофеев либо волновался… Хотя какой там «либо»? Волновался, конечно. Старший группы, выросшей наполовину, стрельбу подняли, того и гляди погони надо ждать.
— Доктор? — повернулась ко мне Оксана Павловна.
Света в лесу по-прежнему было мало, но её внимательные, до черноты карие глаза изучали меня пристально. Она была на полторы головы ниже, фигуристая, и, если бы не потёки грязи, пыли и пота на лице, её можно было бы назвать вполне интересной. Нет, пожалуй, и с ними можно было бы.
— Санинструктор Николин, Иван, — протянул я руку. Она пожала её крепко, вполне по-мужски, хоть ладонь её и была вдвое, а то и втрое меньше Тимофеевой. — Старшина меня всё время повышает, а я всё не расту. Пойдёмте, там ещё растворы оставались, они нужнее всего.
— Военфельдшер Смирнова, Оксана Павловна, — представилась и она.
Скрыв за неумелой шуткой смущение, я потянул её прямо за руку. И тех, кому до смерти обидно было оставлять груз, что мы не могли унести, стало вдвое больше. Она точно так же вздыхала, понимая, что забрать всё нам даже с их помощью не под силу.
— Одеял бы прихватить, — с тоской проговорила она. — Их всегда не хватает…
— Всего всегда не хватает, Оксана Павловна, — согласился я. — Но объёмные больно, через лес с такими тюками не побегаешь. И на бинты их, приди нужда, не распустить. Простыней ещё возьмём, а одеяла пусть остаются.
Она хотела было поспорить, даже рот приоткрыла и нахмурилась, чтоб, наверное, поставить на место младшего по званию и опыту. Но вышло только хмуро кивнуть. Я был прав.
Палыч, возникший из леса привычно для нас, но напугав Лиду, зашептал что-то на ухо Гавриле.
— По коням, девочки и мальчики. Проснулся немец, в гости собирается. Побежали.
Бег по ночному, даже по предутреннему лесу — забава на любителя. Я к таким себя отнести не мог ни раньше, ни сейчас, когда тянул по выбитой телегами колее молодой сырой граб, на котором были принатованы тюки и узлы. Когда каждый перезвон флаконов с растворами отдавался болью в сердце — не дай Бог побьём много. Сколько-то всё равно расколется, хоть и перекладывали мягким, но каждая посудина — чей-то шанс.
Рядом запалённо дышал Саня, тянувший груз больше моего. Впереди вдвоём тащили деревце Оксана Павловна и Лида. Они спотыкались о корни, падали, вставали и бежали дальше. Я видел их закушенные губы и волосы, прилипшие к мокрым от пота лицам. Первым шёл-скользил Палыч, показывая дорогу. То, что творилось позади, он то ли спиной видел, то ли слышал очень хорошо, но при каждом падении кого-то из упряжки «фельдшер-медсестра» сбавлял темп. За нашими спинами размеренно, но уже тоже тяжело дышал Тимофеев, снова взявший больше груза, чем все остальные. В руках он нёс МГ-34, немецкий пулемёт. Ленты, короба и двухдисковые магазины-«барабаны», весь запас, что нашли, раскидали по нашим импровизированным «саням».
Когда Саня начал «свистеть» на вдохе, как волынка, а Лидочка упала в тысяче-первый раз, я обернулся к Гавриле и махнул рукой. Тот свистнул, кажется, синицей, и Палыч встал, как по команде.
— Переложим часть груза, старшина. Там, по оврагу да по мосткам переколем половину, — выдохнуть получилось со второго раза.
— Добро. Командуй, — а вот он ответил почти ровно.
По моему примеру все сдёрнули накидки, сложили их втрое-вчетверо, перекладывая получившимися лентами, пуская «волной», драгоценные флаконы. Удивительно, но разбилось только три штуки, на «женской» волокуше. На неё накидал упаковок с перевязочными пакетами, забрав основной груз ящиков. Объём прибавился раза в три, но вес удалось убрать. Впереди оставалось совсем немного дороги под ветками, дальше выходили на открытое место, по оврагу должны были дотащить без помех. Гаврила только кивал, затягивая узлы туже. Между собой почти не разговаривали — дыхание берегли, да и понятно всё было без слов.
Когда из-за деревьев позади опять бесшумно появился Палыч, почти закончили.
— Поспешать надо, Гаврила Ильич, — негромко, но твёрдо сказал охотник.
— По коням, — махнул Тимофеев. И гонка продолжилась.
Когда на рассвете впереди показалась околица Перегоновки, я был почти готов к тому, чтобы встать. Или лечь и сдохнуть. Удерживали вертикально только белые лица женщин впереди, что время от времени оглядывались на нас с Саней. Наверное, пыхтели мы хуже лосей. Странно, но когда увидел знакомые плетни, открылось будто бы второе дыхание, и на взлобок, на котором стояла деревня, только что не летел. Подбежавшие бойцы расхватали наши «саночки», впрягаясь по двое-трое, и утащили их наверх. Упасть захотелось ещё сильнее.
— Рано, сержант, — рука Тимофеева будто за шкирку подхватила, хоть я вроде и не падал. — Выходиться надо, как коню, а то запалишься-зайдёшься. Неспешно пешочком до госпиталя, там водички хлебнёшь, так и полегчает.
Я послушался. В том, как выхаживать коней, он наверняка понимал больше моего «ничего». Гудевшие ноги, спина и голова и в самом деле стали чуть меньше стонать, когда входил в распахнутые створки ворот палисадничка. А когда Пал Палыч, от которого третий день не пахло спиртным, поднёс ковш с ледяной водицей — совсем лучше стало.
— Лида? Чарная? — голос Кати Беловой дрожал.
— Катя? Катюша моя! — вскрикнула еле двигавшаяся медсестра и кинулась навстречу Беловой, слетавшей с крыльца.
Они обнялись и осели на опилки, которыми был засыпан пятачок перед школой, заливаясь слезами, тараторя что-то наперебой.
Выходило, что Лида и Катя, две подружки со школы, на сестринские курсы записались вместе. Одновременно их окончили с отличием и отправились на фронт, где одна попала в 192-ю горно-стрелковую, а вторая — в 58-ю. Которой больше не было.
Бойцы обходили рыдавших подружек, не тревожа. Я, обливаясь водой из ковша, прыгавшего в руках, думал о том, сколько ещё прольётся таких слёз при встречах тех, кого разметала война, и в ближайшие пять лет, и после. Помню, смотрел какую-то передачу о ветеранах. Там два боевых товарища встретились через семьдесят лет после Победы. Глядя на их встречу, рыдала вся студия. И вся, наверное, страна, кто смотрел трансляцию по телевизору.
— Рахим, тряпки в сторону, потом разгребём. Растворы Рингера и Петрова в каждую из операционных по пять флаконов, под лавками возле окон, чтоб под ноги не попались никому. Петров справа, Рингер слева, чтоб наощупь можно было подхватить. Оставшиеся — куда Евсеич скажет, — велел я проходившему мимо санитару. Он только кивнул и замахал руками своим, повернувшись к нашим «саночкам».
— Товарищ капитан! — голос Гаврилы был ровным и спокойным, будто это не он пробежал маршем пару вёрст пересечёнки с грузом за спиной и с пулемётом наперевес. — Разведгруппа задачу выполнила. Потерь нет. Уничтожено восемь гитлеровцев, спасены двое пленных. Медикаменты в расположение доставлены. Только малость шумнуть пришлось. Разрешите принять замечания?
— Молодцом, Гаврила, не подвёл! — Горбатюк, видимо, не был в духе давать замечания. Он подошёл как-то чуть ли не порывисто и крепко обнял Тимофеева. — Ох ты! Окся, ты, что ли?
— Я, товарищ капитан, — переводя дух, ответила военфельдшер.
— Вот так встреча… Ладно, о былом потом. Давай сразу в госпиталь, медпункт то есть. Поступаешь под командование Петра Семёныча, Николин проводит, — он кивнул на меня. — Ну что, сержант, пока хватит лекарств?
— На первое время хватит, товарищ капитан, — улыбнулся я. И добавил, — Спасибо, Степан Маркович.
— На здоровье. Дуй в госпиталь, Семёныч Оксю по Финской ещё помнить должен, сразу к делу приставит. А поговорим потом, — и он пошёл рука об руку с Тимофеевым к соседней избе, махнув Палычу с Саней, чтоб шли следом.