Олег Дмитриев – Товарищ военврач (страница 12)

Горбатюк велел притащить прибор, как только услышал, что «можно». Сегодня Горелик чувствовала себя значительно лучше, хоть и была бледной и слабой после кровопотери. Бойцы бережно втащили сперва низкий сундук, а потом торжественно внесли и установили на него саму рацию и «батарейку» к ней. Которая весила больше рации. Всё капитальное, обстоятельное, тяжёлое и тёмно-зелёное, как и положено в войсках.

— Антенна есть? — был первый вопрос радистки.

Я хмыкнул, вспомнив не ко времени старый анекдот, где Чапаев спрашивал Петьку, что тот делал на крыше. «Антенну натягиваю, Василий Иванович!» — ответил ординарец великого красного начдива. «Ну и имена у баб пошли» — подкрутив ус, крякнул тот. Но бойцы и даже, кажется, Степан Маркович, этого не заметили.

— Там проволока, штырь и трубки есть, — сообщил тот, кто утирал пот, поставив «батарейку» рядом с передатчиком.

— Трубки — это мачта, её надо наверх поднять! Можно вдоль угла здания или у дерева закрепить. Проволока — это диполь, её надо параллельно земле растянуть по длине, — близорукие глаза светились и горели. Про красноармейцев я бы такого не сказал. Им, от радиодела явно далёким, эта лекция давалась тяжеловато. Надо было помогать.

— Орлы, — привлёк я внимание. — Трубки одну в другую надо воткнуть, «папу в маму», чтоб длинная палка получилась. Присобачить к школе снаружи, под коньком. По коньку расстелить проволоку по всей длине, насколько хватит. И не навернуться оттуда чтоб мне, понятно? Кто свалится — пусть даже не плачется мне, у меня гипса нету и шина предпоследняя — вот!

Я указал на ногу младшего сержанта Горелик, что слушала мой перевод, открыв рот. Став смотреться совсем уж маленькой девочкой, от чего лицо Горбатюка посмурнело.

— Товарищ военврач правильно сказал! Только нужно сперва на верхнее колено звёздочку закрепить. И оттяжки с противовесом глубоко в землю вбить. А ещё массу и антенну не перепутать. Давайте, я нарисую и подпишу.

Она дёрнулась было, но я положил одну руку ей на плечо, а вторую на конструкцию из досок вокруг ноги.

— Не надо двигаться, товарищ младший сержант. И я не военврач, я — санинструктор, — спокойный, уверенный голос прижал её, кажется, сильнее, чем мои ладони.

Она взяла предложенный мной огрызок карандаша, тетрадный листок и моток чёрной тряпочной изоленты. Быстро набросала схему установки антенной мачты, с оттяжками и противовесами, о которых я и не знал. Осторожно отделила два клочка бумаги от свободного места на листе, написала на них буквы «А» и «М», поднесла поближе к лицу, уверяясь, что они отличаются настолько, что и военный не перепутает, и прилепила к каким-то проводам, которые начала двигать. Медленно, под моим присмотром, повернувшись чуть набок, ближе к сундуку и рации.

Работала она быстро, как на зачёте: выверенные действия и точное понимание того, что делает. Я в этих чёрных бакелитовых ручках, тумблерах, кнопках и реле ничего не понимал. Мне даже буквы особенно ничего не говорили, кроме родных «вкл» и «выкл». Остальные, вроде «линия», «накал» и особенно «свет», тоже оставались загадками.

— Хорошо работает, — негромко сказал капитан

— Специалист, — согласился я.

— Таким надо в радиокружке при станции юных техников работать. А не под пулями в деревянных сапогах, — ещё тише продолжил он. Я только кивнул, потому что согласен был полностью.

— А эта штука на ноге — шина, да? Как баллон на полуторке называют?

Я снова кивнул. И добавил, повторяя уже сказанное чуть раньше:

— Предпоследняя.

— Ты не дави мне на мозоль, сержант. Уговорились же, — отмахнулся он, заставив Загорского, стоявшего чуть дальше к двери, вскинуть в удивлении брови.

Пётр Семёнович, как начальник медпункта, обязан был присутствовать при сеансе связи по каким-то правилам и инструкциям. А к двери ближе стоял для того, чтобы по первому зову выбежать, как велел врачебный долг. Этот краткий разговор между странным сержантом и начальником разведки дивизии его явно удивил.

Телефонной трубки в комплекте не было. Вернее, была, но что-то, скорее всего осколок, превратило её в груду обломков, часть из которых была покрыта засохшей кровью прежнего оператора передатчика. Горелик посмотрела на них, сглотнула тяжело и потянулсь за ключом. Мы, взрослые мужчины, врачи и воины, смотрели за тем, как внимательно и уверенно она управлялась с рацией. Маленькая, хрупкая девочка в смешных очках.

— А как далеко добьёт? — только и спросил Горбатюк.

— Согласно инструкции РБМ-1, оснащённая мачтой-антенной, обеспечивает дальность телефонной связи — тридцать километров, телеграфной — пятьдесят километров, товарищ капитан, — собранно, по-курсантски отрапортовала Светлана, не прекращая работать.

Степан Маркович только кивнул и переглянулся с Загорским. То, что место умных и ответственных девушек — точно не война и не госпиталь, читалось на их лицах совершенно отчётливо. Как и на моём, наверное.

Мы помогали, чем могли: переносили и двигали сундук с рацией, отнесли кровать вместе с раненой ближе к окну, сдвинув другие, когда выяснилось, что длины провода не хватает. И ждали. Так ждали, наверное, все люди Советского Союза новостей от чёрных тарелок репродукторов, висевших на столбах и зданиях: стоя и глядя на карболитовые или бумажные круги с надеждой. Здесь, в полковом медпункте деревни Перегоновка, так же смотрели на Свету Горелик, колдовавшую над зелёными ящиками, один из которых едва слышно гудел. Что-то хрипело и щёлкало в наушниках, от особенно громких звуков радистка морщилась, но работы не прерывала.

— Я проверю основные частоты, буду пробовать поймать сигналы. Нужна тишина, — коротко сказала она.

И по госпиталю, по зданию старой школы и по двору, словно волна прокатилась: слова «Тишина!» и «Тихо!», или просто звук «Тш-ш-ш!» разошлись от палаты кругами по воде. И стало ещё тревожнее. Госпиталь не просто затих, а будто бы вымер.

Света встрепенулась и беззвучно айкнула, поймав одновременно сигнал и резкую боль в ноге от неосознанного движения. И начала отстукивать на ключе, так же чётко и быстро.

Мы с капитаном и военврачом стояли тихо и смотрели не отрываясь за тонкими пальцами. Я поймал себя на мысли о том, что звук «морзянки» казался одновременно каким-то острым, механическим и неживым. И в то же время напоминал детский стук в огромную закрытую дверь, сперва нерешительный, а после настойчивый, отчаянный. Я азбуку Морзе не знал, кроме сигнала SOS, три точки — три тире — три точки. Но по тому, как замер Горбатюк, было ясно, что он следил за каждым символом, иногда еле уловимо кивая.

— На основных частотах тишина. На одной из резервных, кажется, кто-то есть на приёме. Запрос ушёл, — отчиталась Светлана, отводя пальцы от ключа. Они чуть заметно дрожали.

— Отличная работа, младший сержант. Теперь ждём, — похвалил капитан.

И время словно перестало течь вокруг нас, или замедлилось настолько, что каждая секунда ожидания была совершенно нестерпимой.

Загорский вздохнул и переступил с ноги на ногу. Кто-то за окном ходил по двору, и шаги были осторожными, почти неслышными, потому что и снаружи понимали, что здесь, в палате-классе, очень ждали очень важных известий. Наверное, те расходившиеся круги тишины уже накрыли всю деревню — не мычала, не хрюкала скотина, и даже петухи, кажется, прислушивались. Время тянулось.

Пять минут. Десять.

Радость, какой-то даже детский восторг, который была на лицах в начале — чувство детского счастья и надежды от того, что рация есть, что антенна поднята, что сигнал уходит, — начинал сменяться чем-то другим. Тяжёлым и растущим страхом этой тишины в эфире. Я видел, как опускались плечи у военврача и капитана.

Выждав отведённое время, отследив до ужаса медленную секундную стрелку на наручных часах Горбатюка, которые он снял и положил рядом с телеграфным ключом, Светлана прерывисто вздохнула и отбила повторный запрос. Я смотрел на её затылок и на тонкую шею под наушниками, и думал о том, что единственный из всех здесь, пусть и примерно, но знал будущий ответ. Если он придёт.

Так бывает, когда ставишь страшный диагноз. Больной ещё не знает, он верит и надеется, он ждёт чуда. А ты думаешь, как подобрать слова. И где-то очень глубоко в душе тоже надеешься на то, что придут новые анализы, что на свежих снимках будет видно что-то другое, светлое, здоровое. Так же надеешься на чудо. Со мной такого не бывало уже очень давно. Врачи в чудеса верить перестают быстро.

Вдруг Света вздрогнула и айкнула, снова потревожив ногу. В наушниках у ней что-то затрещало. Она прикрыла было приоткрывшийся рот левой рукой, но тут же отдёрнула её, расправляя на картонной обложке тетради, что лежала у неё на животе, чистый тетрадный лист. Подхватила карандаш и начала писать.

Я смотрел не на буквы и слова, а на её пальцы. И они, кажется, сами говорили мне всё, что донёс до нас эфир августа сорок первого, раньше, чем она дописала последнее слово.

Карандаш двигался ровно. Потом замедлился. Потом снова ускорился. Светлана писала, закусив нижнюю губу, как тогда, когда мы несли её через кишащий фашистами лес. Только теперь не выдержала, всхлипнула. Первая слеза скатилась по щеке, вторая обогнула крыло носа и смешалась с капельками пота над верхней губой радистки. Подбородок её плясал, когда она сложила листок пополам, скрывая написанное, и передала, подняв руку, капитану.