Олег Дмитриев – Товарищ военврач 6 (страница 5)

Старик склонился за стол и, крякнув, поднял из-за него здоровенную банку с широким горлом, доверху наполненную формалином. В которой лежала кисть правой руки.

— А это — золотые руки рентгенолога Степанова. Одна штука, правая, — уточнил отвратительно равнодушный голос. — Он мог бы продолжать работу в госпитале, быть полезным, уважаемым человеком. Живым…

В тоне говорившего впервые появились тени эмоций. Это были сожаление и скука.

— Видите ли, господин Шульц, коммунистическая партия большевиков, как родная мать, любит всех своих граждан. Оступившихся, недальновидных, трусов, подлецов… Каждому готова дать шанс на исправление. Но с предателями и пособниками врага она безжалостна.

Сожаление и скуку сменила торжественная угроза.

— Вам, национал-социалистам, это, наверное, трудно понять. Ваша партия ценит только тех, кто чист кровью и родословной, как собака или племенной жеребец. Наша готова многое прощать тем, кто чист душой и помыслами, как бы идеалистически это звучало… Я понимаю, что вам глубоко безразлична судьба тех, кого вы использовали в качестве инструментов, кого направили, настропалили против Родины. Кого обрекли на смерть… и даже хуже.

Старик качнул пальцем лежавший перед ним на столе кусок кости с зубами. Зафиксированный фашист снова дёрнул кадыком и щекой, не то булькнув, не то икнув.

— Мы, господин Шульц, знаем про опыты ваших «учёных» в Заксенхаузене, в Равенсбрюке. Вам, наверное, тоже рассказывали про ужасы и зверства коммунистов и евреев, не так ли? Хотя, что я спрашиваю, — говоривший отмахнулся. — Вам выпадет штучный, уникальный шанс познакомиться лично и близко с советской карательной медициной, господин Шульц. Очень близко. Ощутить её всем телом, так сказать, каждой клеточкой…

Угрозу не сменило, а дополнило и усилило безумие. Фанатичное, убеждённое, жуткое. Старик склонил голову вправо, при этом глаза его сверкнули как-то особенно, невозможно ярко, будто жажда крови и смерти вспыхнула у него в голове, и это стало заметно даже снаружи.

— А доктор Николин, виртуоз, умница, талантище… — безумие уже плескало через край, — вам в этом поможет! Несмотря на то, что он до сих пор в большой обиде на вас за попытку зверского убийства его молодой жены.

Сидевший с укоризной погрозил лежавшему сухим пальцем. Я сделал два шага вперёд, появляясь в поле зрения фашиста.

Он лежал тут второй день. Глаза и рот принудительно раскрыли только перед началом допроса. Хотя какой к чёрту допрос, цирк один… До этого — только лечение и уход, как за самым важным пациентом: кормление через зонд, инъекции по плану, глюкоза, витамины. Снабжали «четырёхсотый», спасибо чекистам, очень хорошо, и сердце кровью не обливалось, выписывая этой мрази препараты, которые лучше было бы потратить на своих. Хватало, слава Богу и партии, всем.

Санитары из числа коллег Славы Коркунова, он сам и Влад Жарин дежурили возле Шульца постоянно. Смачивали и промывали слизистую ротовой полости, зафиксированной расширителем, следили за пульсом и давлением. Санаторий устроили для падлы, словом. Молчаливый, правда — всё делалось в полной тишине. И снаружи звуков тоже не доносилось — его и впрямь перенесли в подвальное помещение. Там, конечно, двух-трёх метров бетона над головой не было, но бомбёжку тоже вполне можно было переждать. Хотя её как раз Березин не обещал — из какого-то там резерва выделили сколько-то зениток, и, по его словам, сирен воздушной тревоги по Тамбову в ближайшее время не ожидалось. Судя по тому, как меньше чем за полдня из подвальной комнатушки сделали образцово-показательный микс больничной палаты, пыточной и ленинской комнаты — чекистам можно и нужно было верить на слово. Обещали — сделали.

На мне был халат, маска и шапочка, привычная форма одежды. Хоть и выбирали, руководствуясь командами и придирчивым вкусом Деда, самые старые, серые аж, обтрёпанные, с въевшимися навечно пятнами крови и йода. Андрей Ильич, будто входя в роль, осмотрел меня пристально, с видом творца и ценителя достал из своего вытертого портфельчика пузырёк тёмного стекла — и добавил красок.

— А не перебор ли? — поморщился я.

— Норма-а-ально, — он отступил на шаг, прищурился… и чуть сбрызнул кровью ещё, на левый рукав. Видимо, для завершённости композиции.

— Чья? — кивнул я на пузырёк.

— Куриная, не греши, — едва не обиделся он, хотя я и в мыслях не имел, что в застенках НКВД нацедить, пожалуй, можно было и человечьей.

Сделал ещё шаг, подходя к столу. Покосился на лежавшего, вздохнул и поставил на столешницу саквояж. Его тоже принёс Березин, формируя образ и выдавая актёрское задание. Хорошая вещь, старинная, с такими, наверное, Чехов или Булгаков ходили. Но моя роль была сейчас не земского врача. И я, небрежно сдвинув в сторону к банке, в которой лежала чья-то кисть, марлю с куском челюсти и пальцем, начал выкладывать прямо на зелёное сукно инструменты: ампутационные ножи и пилы.

Про фрагмент челюсти с зубами ничего сказать не было возможности — мало данных для исследования. Может, и впрямь от желтушного «Мурзилки» осталось. Палец был не безымянным, а мизинцем, и совершенно точно мужским. Кисть, если глаза мне не врали, принадлежала мужчине не старше сорока. В промежутке между большим и указательным пальцами синели пять точек — четыре квадратом, одна в центре. У Степанова такой татуировки не было. Но к Шульцу кисть была повёрнута другой стороной. Да, в деталях скрывалось многое, а режиссёры и постановщики этого спектакля не упустили ни единой.

Пила, состоявшая из полотна с мелкими зубами и хищно изогнутой ручки из хромированной металлической пластины, звякнула о рукоять большого ампутационного ножа, который я выложил только что, не забыв перед этим «поглядеться в него, как в зеркало». Зачем это было нужно, у Березина не спрашивал. И за спиной раздалось журчание. А у Деда едва заметно сузились глаза, всего на миг.

— Ы-ы-ы!.. — донеслось от лежавшего. Я не отреагировал, доставая следующую пилу.

Жидкость побежала не из катетера — чью-то чужую мочу выливал в таз из ковша сидевший за кроватью Рахманова санитар. Но Шульц об этом не знал.

— Ай-яй-яй, доктор, ну что же это такое, — напрочь фальшивым тоном протянул Дед. — Напугали гостя, напуга-а-али… А ещё ведь даже ничего и делать не начали. Пойдёмте-ка, выйдем, пусть господин Шульц переведёт дух. Дух тут, кстати, тут тоже так себе, да…

— И чего? — спросил я, когда мы вышли за две перегородки, отделявшие дальний конец подвального коридора от остального пространства «подземелья», пройдя мимо конвойных.

— Ничего, — пожал плечами Березин. Преобразившийся прямо за дверью палаты-камеры из садиста и убийцы в мирного пенсионера, спустившегося в подвал за соленьями. — Пусть лежит дальше. Ребятки ему капельки, как ты говоришь, покапают, чтоб не окосел до сроку. А вот свет выключать больше не будут. Не думай про него, работай себе спокойно. Послезавтра ещё раз спустимся, если понадобится.

Он говорил мирно, спокойно, будто пересказывал содержание последней части сериала или какой-нибудь газетной статьи. Я поморщился. Послезавтра пойдут третьи сутки. А с ними, скорее всего, галлюцинации, бред, полная дезориентация. Нет, может, конечно, среди агентов Абвера и были суперлюди, сверхчеловеки, но трое суток совсем без сна — это всё равно страшно. Хотя бы на часок, хоть на четверть часа, но нужно отключаться, давать мозгу передышку, по себе и другим знаю. Вот только у Шульца такой возможности не будет. Но жалко мне его по-прежнему не было.

Мухин пришёл в сознание и первым делом озаботился, где же Зина с чаркой? Видимо, у него с прошлого раза какой-то рефлекс выработался на этот счёт, или примета. Я слышал, лётчики во многие странные ритуалы верят. Плетнёва, разумеется, нашлась тут же.

— А можно ему, Вань? — спросила она жалобно, кивая на поднос.

И поднос, и тон её были совершенно неожиданными. Впервые на моей памяти монументальная Зинаида Ивановна говорила просительно, едва ли не со слезой. Со слезой был и графинчик на подносе, в окружении ломтиков бородинского, перьев зелёного луку, половинок яиц вкрутую с ярко-оранжевыми желтками и парой просто преступно ароматных солёных огурцов. Я сглотнул.

— Можно, только неприятно будет, — предупредил честно я зав пищеблоком.

— Кому? Ему? Да щас! — сквозь нерешительность уверенно пробивался её привычный образ. — Он же не ест, только когда пьёт! И то потом сразу закусывает. Ему волю дай — и во сне рубал бы, ёксель-моксель!

— У него губа и щека рассечены были, дай хоть затянуться им чуть-чуть, — с улыбкой пояснил я, кивая на притихшего в ожидании вердикта лётчика-аса.

— Доигрался, змей летучий⁈ — нахмурилась, но как-то не по-настоящему, Зина. — Говорила же — морда треснет! Как в воду глядела!

Смотрела она на него с такими трогательными заботой и любовью, что и не передать.

— А я говорил — не каркай! Всё из-за тебя! — скандально, но тоже явно не взаправду пробурчал Мухин.

— Смотрите сами, — оставаться в палате под их перекрёстными взглядами становилось как-то неудобно, и я пошёл к двери. — Если надумает есть солёное, проследи, чтоб потом рот прополоскал получше. Только щёки сильно лучше пусть не напрягает.

— А то чего? — с привычным вызовом в голосе задрал нос штопаный-перештопаный истребитель советской авиации.