Олег Дмитриев – Штопанная жизнь. Часть вторая: Узел (страница 9)
Ручку дверную придерживал, как обычно, чтоб не скрипнула, но знал, что без толку — видел мамин силуэт за тюлем окна их комнаты, когда вылезал из Ромы. Бережно прижимая к груди журналы и блокнот. Пока стоял в неожиданной пробке из-за аварии на Мигаловском мосту, глянул записи ещё раз. И снова отложил, убедившись в том, что
— Миша, где ты пропадал? Мы переживали! — мама начала волноваться с порога. За спиной у неё стоял папа, глядя на меня чуть сощурившись. Да, на операцию я его так и не уговорил, хоть там и не было, как мне обещали, ничего сложного. Но мой бесстрашный отец, самый умный и самый сильный, очень боялся врачей и больниц. "Залечут же, штопаный рукав!" — всегда говорил он.
За другим плечом мамы стоял Петька. Этот глядел без прищура, но с заметной тревогой.
— Пап, мы со Стасом вчера покопались осторожно в каталогах. Там что-то непонятное... очень, — пробормотал он. Ему, отличнику, спортсмену, будущему доктору, такая растерянность совершенно не шла.
— Всё там понятное, Петь. Папа всё узнал и всё расскажет. Но только за столом, а не в коридоре, да? — я повесил куртку на крючок вешалки и расшнуровывал ботинки, говоря с привычными, раньше привычными, уверенностью и спокойствием.
Отец, кажется, тону поверил первым, обернувшись в сторону кухни и легонько похлопав по плечу маму, что так и стояла в коридоре, теребя в руках полотенце.
— А мы как чувствовали, Миш. Чайник как раз вскипел. Ну пошли, пошли, чего толпиться-то в прихожей? — уже на ходу сообщил он через плечо. И жена со внуком послушно пошли следом. Обернувшись по разу, будто опасались, что я сдёрну сейчас курточку с крюка и сорвусь за дверь сам. Босиком, по снегу, как те утка с утятами...
— Так. Сперва ты, Петь, — кивнул я маме благодарно, принимая чашку с чаем, большую, пузатую, в красно-золотых не то цветах, не то яблоках. Вот тебе и семейная внимательность — за почти четыре десятка лет так и не понял. Но узоры и правда были одинаково похожи и на то, и на другое.
— Мы со Стасом были в библиотеке, в областной, где драмтеатр и администрации, — начал сын, вздохнув. Родители смотрели на него внимательно, хотя наверняка эту историю слышали ещё вчера. Молчал и я, подавив желание ускорить сына фразой о том, что прекрасно знаю, где в Твери областная библиотека.
— Короче, он сказал, что в "Букинисте" мы будем как... — он чуть смутился.
— Как прыщ на заднице, — кивнул я, зная все поговорки не самого общительного Стаса.
— Ну да, — с облегчением подхватил сын, — так и сказал. Он какие-то три монетки старые принёс с собой, библиотекарше показал. Мне велел вообще глухонемого изображать, а сам ей с трудом, но вежливо объяснил, что нашёл монеты на раскопках и хотел про них побольше узнать, а ещё почитать про нумизматику. Она нам выдала каких-то подборок и бюллетеней... Мы часа три там проторчали, но опознали каждую, пап. Там, оказывается, каждая царапинка может на стоимость влиять, а степеней сохранности монет аж целых девять! А ещё есть шкала Шелдона!
— Я, Петь, про Шелдона знаю только, что он доктор наук, физик-теоретик и не любит гравитацию. Но это к делу не относится, — я старался быть сдержанным. Папа кашлянул, и, кажется, неодобрительно. Либо он тот сериал не смотрел, либо сдержанность у меня вышла так себе.
— Вот, — сын положил передо мной лист. Обычный, двойной, из школьной тетради в клетку. И развернул.
Руку Стаса и его фиолетовые чернила для Паркера я узнал. Очертания знакомых цифр — тоже. А вот числа узнавать система распознавания как-то отказывалась. Ни в какую не хотела.
— Это много денег, Миш, — робко заметила мама.
— Это мягко говоря, штопаный рукав, — не выдержал и отец.
— А кем, вы говорите, работала прапрабабушка Дуня? — не ко времени уточнил Петя.
— Так. Дай-ка карандаш, — прервал я череду реплик, потому что мама уже открывала рот снова. А слова как-то отвлекали, не давали сосредоточиться.
Папа протянул мне "Конструктор", которых у него, кажется, были неисчерпаемые запасы ещё с советских времён. И на рабочем столе в стакане всегда стояло три-четыре шутки, очиненных так, как я помнил с детства: с длинным заточенным концом и острым как игла грифелем. Один из них откуда-то нашёлся в нагрудном кармане его домашней рубашки и сейчас.
Я глянул на знакомые очертания, всегда напоминавшие мне носы Ту-144, кивнул и открыл полученные от бабы Яги американские дайджесты, лежавшие до этого под рукой молчаливым грузом. Следом нашёл в смартфоне поисковик с курсами валют, выписав значения на сегодняшний день. И пересчитал на калькуляторе в том же смарте, закрыв браузер, выкладки Стаса, подправив в нескольких местах.
— Какого года, говоришь, бюллетени были? — не поднимая головы на Петю, уточнил я.
— Позапрошлого, — выдохнул он, глядя на подросшие числа.
— Ого, как всё подорожало, — неискренне возмутился я.
— И чего теперь с этим делать? — поинтересовался папа, после того, как в три глотка осушил большую кружку остывшего чаю.
— Вопрос сложный, спорный, — почесал щёку, хрустя отросшей щетиной, я. — Принимая во внимание то, на сколько прибавили в цене дяди и тёти из-под ЗиЛА, разумнее всего, наверное, не делать ничего. Через пару лет, если ничего не случится, ещё дороже станут.
— А что может случиться? — цепко глянул на меня отец, как всегда уловив главное.
— Да что угодно, в принципе, — вздохнул я. Так и не научившийся за столько лет ему врать. Предпочитавший или говорить правду, или не говорить ничего. Как одна таинственная дама генерал-лейтенант, встреченная вчера на кладбище, у которой я и заночевал прямо в день знакомства, хотя давно, очень давно не позволял себе подобного.
— А что произойдёт скорее всего? С наибольшей долей вероятности? — уточнил он вопрос.
Нет, мне второй день определённо не везло. То легендарные чекисты, то душнилы-профессора... И, главное, врать и тем, и другим совершенно без толку. Права была баба Дуня — спорная она частенько выходит, та булгаковская фраза про правду. А при упоминании долей вероятности в голове автоматически прозвучали утренние слова товарища судмедэксперта, про семьдесят два и восемьдесят девять процентов. И я передёрнулся, удивив отца, что не сводил с меня глаз. Мама с Петей изучали фиолетовые строчки, в которых простой карандаш кое-где исправил цифры. И дорисовал недостающих нулей.
— Весна, пап, — ответил я, помолчав. — С самой большой долей вероятности произойдёт весна. И утро. Насчёт прочего грех загадывать.
Они переглянулись с мамой, и я снова не понял, что это сейчас было.
В сериале одном такое видел, там матёрый уголовник со своей женщиной за столом сидели. Она его супом, кажется, кормила. Он почувствовал её взгляд, поднял глаза. И ничего, вроде бы, не сделал, максимум — еле заметно бровью повёл. Камера показала её, смотревшую на него, своего мужчину, с искренней любовью. Она в ответ тоже чуть ресницами качнула и едва уловимо угол наклона головы поменяла. И он вернулся к супу, а она продолжила на него смотреть. Но в том, что те двое любили друг друга так, что могли понимать без слов, не оставалось ни тени сомнения. Оператор, наверное, хороший был. И актёры. И режиссёр. Да весь сериал, что и говорить, отличный был. Я его первый раз смотрел, когда он только вышел. Петьке тогда ещё и года не было, не всегда получалось с ним договориться, чтобы дал серию посмотреть. Потом раза три или четыре пересматривал. И каждый раз на этой вот сцене замирал словно. Она ещё эклеры любила, героиня та. Как Света. А тот уголовник их находил ей в послевоенной Одессе. Я, помнится, не поленился как-то в Москву сгонять за коробочкой таких же. Гуляли за полгода до этого со Светой по Покровке, зашли в кондитерскую, она так счастлива была... И говорить вот так, без слов, выходило у меня лучше всех только с ней.
Мама с папой тоже так умели. И явно за столько лет научились понимать друг друга ещё лучше.
— Ладно. Ты, сынок, давно мальчик взрослый, штопаный рукав. И нас с матерью давно уже радуешь, а не расстраиваешь. Делай, как знаешь, Миша, — кивнул отец. Давая понять, что пытать и докапываться до истины не станет. И что мама тоже не станет.
Я кивнул ему в ответ. С благодарностью. И скрытой глубоко внутри Михи Петли досадой. Что делать я худо-бедно представлял. Но вот как — не было уверенности. Так же как и в "получится ли". И даже в "сто́ит ли".
Глава 6. Носик "уточкой"
Они давно спали, мои родители и сын. Он, по возрасту менее чуткий, перед сном пробовал пару раз позадавать наводящие вопросы, вроде: "откуда эти американские журналы?", "где пропадал, пап?" и "а чего это ты делаешь?". Но когда на третий подряд вопрос я лишь молчаливо покачал головой, не оборачиваясь к нему, по-прежнему ночевавшему на матрасе на полу, унялся. Знал, что папа три раза повторить может, а вот четвёртый — уже вряд ли. И к тем, кому приходится повторять много раз, отношение родитель имеет не лучшее.
Петя сопел, снова вывалив ногу из-под одеяла. Возле подушки у него время от времени как-то очень деликатно жужжал смартфон, сообщая, видимо, о каких-то уведомлениях. Хорошо быть молодым — на всё хватает времени, сил и внимания. Я давно отключал в смарте все уведомления всех приложений, кроме будильника и мелодии звонка. На ней у меня с третьего курса стоял проигрыш к песне "Песочный человек" одной очень известной группы моей юности. Без слов, только вступление. Не знаю, как-то очень нравилась мне эта страшная колыбельная. Мы в те годы чего только не слушали, этот трек среди многих других вполне безобидной детской сказочкой можно было считать. А рекомендации вокалиста из припева, "спи вполглаза, крепче держись за подушку", для многих в те годы в Твери были вообще обязательным условием выживания.