Олег Дмитриев – Штопанная жизнь. Часть вторая: Узел (страница 1)
Олег Дмитриев
Штопанная жизнь. Часть вторая: Узел
Глава 1. Избушка без ножек
— Ты чего, Миш? — ахнула Таня. А бабка опять едва не за шиворот меня подхватила, как и умудрилась, с её-то ростом?
— Хватай его, Танюха, да потащили. Я всё никак запомнить не могу, что он недавно совсем, как и держится-то ещё... Тяни в парную прямиком его!
Я вольностей себе не позволял. Бывало, сам видел такое, мужики в подпитии начинали, как мама говорила, кобениться: вырываться, руками размахивать или ногами упираться, мешая тем, кто хотел привести их в более сообразное состоянию место и положение. Домой, например. Или в вытрезвитель. Так вот я ничем и никуда не упирался. Даже в меру сил помогал, переставляя ноги, ставшие вдруг весить неожиданно много. И голову наклонил, когда товарищ Круглова предупредила, что притолока низкая. Не учёл только того, что низкой она была для них, тянувших меня. Для Михи Петли это не притолока была, а чёрт знает что. Потому что приложила она меня по голове так, что аж искры посыпались из глаз. Но, удивительно, стало, вроде бы, чуть легче внутри черепа. Может, треснул? Стравил давление?
— Твою-то... Ты всю избу мне рогами развалишь, лось! Тьфу ты, прости, Мишаня, баушку! Не то я в виду имела, нету рогов-то у тебя, — зачастила она, когда я едва не оторвал её от земли, подняв руку, чтоб потереть будущую шишку на темени. В том, что шишке — быть, сомнений не было никаких. Во всём остальном не было никакой уверенности.
Слева заглядывала в глаза бледная Таня. В этом сомнений быть не могло тоже. Да, я очень давно её не видел. И последний раз смотрел на её фото в ориентировке, когда сам подавал в розыск. Но Кирюхина Танюха тогда как в воду канула. Да, эта женщина очень отличалась от невесты друга. Но это была она. Я помнил вот этот встревоженный взгляд, такой похожий на Светин. Мы с Кирюхой, бывало, заставляли их так смотреть на нас. И — да, чаще всего лёжа в это время под капельницами. Я точно помнил этот её голос. В какой-то книжке читал, кажется, что в человеке может поменяться всё, но голос не изменится. Он был абсолютно таким же, каким она смеялась на устье Тьмы. Каким пела на наших вечерних посиделках у костра, когда искры, отрываясь от лепестков пламени раздваивались: одни летели к звёздам чёрного ночного неба, а другие — на тот берег Волги по антрацитовой тихой поверхности воды. Я даже запах её вспомнил, чего уж совершенно точно от себя не ждал. Но это была Танюха. Ей было девятнадцать, когда... Теперь, выходит, сорок. И всех тех хреновин, какими пользовалась Алина для того, чтобы обмануть время, она явно не применяла. И выглядела на свой возраст. Ну, может, чуть моложе. Никогда не умел определять женский возраст "на глаз", а в наш век торжества химии и косметологии — и подавно.
— Сколько там натикало, Тань? — старуха подвела меня к какой-то лавочке и двинула плечом в грудь, как-то неуловимо подставив ногу позади моей. И я плюхнулся на задницу, не успев ни удивиться приёму боевого самбо, ни подумать о том, где её платок, берет и пальто.
— Сто десять, баб Дунь, — отозвалась Таня. Расшнуровывая мне правый ботинок.
— Хороший парок, самое то. По столу что?
— Готово, в предбаннике втором стоит, который к лесу, — донеслось снизу.
— Умница ты моя. Милое дело ему будет после баньки-то там посидеть. Перекусим, трахнем по маленькой, глядишь и отпустит его. Хоть чуток-то должно...
Воодушевления бабки, что под эти слова пыталась выудить меня из куртки и толстовки, я не разделял. Но со старшими привычно не спорил. Стараясь не думать о предбаннике, который "к лесу передом". И о бабушке с внученькой, дорогих и ответственных товарищах, что с завидной настойчивостью пытались избавить меня от верхней одежды. Хотелось бы надеяться, что только от верхней.
— Так, хорош. Мишаня! Миша-а-аня! Смотри: вон там белое — это простынки. Вон там, где ручка на стене, на сучок липовый похожая — это парная. Мы пойдём с Таней переоденемся, а ты дуй сразу внутрь. Смотри только мне, там дверь-то ещё меньше, ниже наклоняйся! И так чуть весь дом по брёвнышку не разнёс баушке!
Я кивал, давая понять, что слышу, и носом водил вслед за бабкиным морщинистым пальцем, который выдавал рекогносцировку. Отдельно, но как-то неуверенно, отметив ровный, дорогого вида, тёмно-бордовый лак на ногте.
Они вышли. Я остался один. Комнатка "два на три" от силы. В левом от меня торце — дверь, за которой скрылись "товарищи". Справа — та, ручка на которой была из сучка, как у нас в детстве, в деревенской бане. И форма, кстати, очень похожая. Либо у всех на свете дверных ручек в парных была одинаковая форма, либо... Либо у Петли снова катастрофически не хватало данных для анализа. Значит, нечего было и мозги мучить. А попариться, особенно снаружи — очень своевременно. Вот и пойдём, Миха. По старой схеме: поднял ногу — сделал шаг.
Я снял джинсы, футболку и трусы, сложив всё аккуратно на краю лавки. Подхватил верхнюю простыню из стопки лежавших на другом краю. Большая оказалась, не полотенце, каким только срам прикрыть, с большим разрезом на бедре. Обернулся по-римски, оглядел стены, нашёл на правой, у самого входа в парную, вешалку с крючками, на которых висели войлочные банные шапки, всякие. Подошёл и присмотрелся. Отдельно порадовавшись тому, что пусть не критическое, но хотя бы оценочное мышление, кажется, начинало функционировать. Выбрал одну из серого войлока, что формой напоминала папаху, да ещё с красной лентой наискосок. Натянул, став, наверное, похожим на патриция, что спёр головной убор у Чапаева, и шагнул в дверной проём. Опасливо согнувшись едва ли не вдвое, потому что, надевая шапку, ощутил, что шишка налилась хорошая, большая. Как и вправду только дом не уронил?
Внутри было тускло и сухо, но жар стоял такой, что аж зябко стало. Так бывает, когда в сильно натопленную баню сухим в первый раз входишь. Правда, насчёт "натопленной" оставались сомнения. Тут, наверное, ТЭНы работали, а не дрова. Дымком, привычным и ожидаемым, не пахло. Вообще ничем не пахло, ни травами, ни квасом, ни пивом, каким так любил поддавать Кирюха. Он вообще его любил. И поддавать тоже. Они, бывало, лаялись на этот счёт с Танькой. Но каждый раз ссора заканчивалась обниманиями, поцелуями и смехом. Как у нас со Светой, только без ссоры.
Резонно решив не лезть сразу на верхний полОк, сел на первый ярус. Осмотр помещения показал, что смотреть тут особо и не на что: комнатка едва ли не меньше предбанника, ни печки, ни трубы. Даже ошпариться не обо что. А, нет, вон, в углу что-то типа каменки стоит. Но, кажется, электрическое. Значит, шутила бабка, когда опасалась, что электропривод сидения её "дёрнет", пользуется дарами прогресса. А вот интересно, там, в сказках, было, вроде: "накормить, напоить, в бане попарить". И я с детства удивлялся — какой дурак на сытое брюхо париться ходит? Тогда ещё не зная, что "сказка — ложь, да в ней намёк". Интересно, а сейчас какой именно? И какой урок должен буду вынести я, очень условно говоря "добрый" молодец, из всей этой заварухи? Ну, если меня сегодня не сожрут, конечно...
Дверь в парную открылась, чуть слышно скрипнув. Я сидел, уперев локти на колени, и лишь чуть повернул голову. Увидев, как в парную проскользнули две светлых тени.
— Ну как тут? — деловито осведомилась баба Дуня, шустро взлетая сразу на второй полОк, правее меня, ближе в тому, что напоминало каменку.
— Нормально, — вежливо ответил я.
— Танюх, как на второй заход пойдём, захвати третий сбор, чтоб поддать. Зябко что-то, — и товарищ генерал-лейтенант изволила поёжиться под простынёй. И поправить шапку из серого и белого войлока, по форме напоминавшую царскую корону.
Таня только кивнула. Она сидела слева от меня, ближе к выходу. В такой же белой простыне и самом обычном банном колпаке, без изысков. С закрытыми глазами.
Мы посидели какое-то время и вышли, оставив бабку, что сварливо велела "плотнее дверь-то прикрывать, чай, не в городе у себя!". В предбанничке обнаружился складной столик с, преимущественно, напитками и какими-то нарезанными овощами.
— Давно её знаешь? — задал я Тане вопрос, который мне почему-то показался самым важным. Или тем, задать который было проще всего.
— Двадцать первый год. Она меня спасла тогда, Миш.
Таня, которую я помнил совсем другой, склонилась над столиком, вытащила откуда-то из-под него графинчик. Кивнула мне вопросительно, но реакции не дождалась. "Начислила", как Кирюха говорил, "по писярику".
— Я очень долго ждала тебя, Петля. Я не знаю, чем дело кончится, и что скажет баба Дуня. Но я всё это время верю. Верила, верила, верю... Эта вера — всё, что у меня есть. А ещё память, Миша. Но этого мало, очень мало. За добрую память!
Она выпила, поставив рюмку на столик. И не подумав о том, чтобы чем-то закусить. А в глазах её я увидел злые бессильные слёзы. И капельку надежды. Которую смог разглядеть исключительно чудом. Очередным за сегодня.
После того, как Миха Петля позвонил тогда и сказал хрипло: "Всё, Танюх. Спокойно он спит теперь. Выдыхай и ты", она вышла на улицу. Не взяв телефона. Не взяв паспорта и денег, и даже одевшись-то, кажется, чисто автоматически. Они тогда жили на Заволжском. Вернее, уже не они.