Олег Дмитриев – Петля (страница 47)

— Кощей, трепло ты мохнатое! Сто раз же говорено: молчи громче! В этот раз хрен тебе, а не чучелком! Ковриком сделаю, в чулане брошу, умолять, гад такой, о нафталине будешь! — сыпала старуха. Но при этом как-то неожиданно твёрдо держала меня за плечо маленькой рукой в основательно вытертой лаковой перчатке. И внимательно смотрела в глаза своими, серо-водянистыми.

— Он же недавно совсем! Да ещё и не раз, поди. Да, не приведи Господи, грабками своими, знать, хватался за всякое, я нашу породу знаю… Миша, если ты меня слышишь — моргни!

О, а это мне. И это мне, наверное, по силам. Я чуть склонил голову к правому плечу, будто всерьёз задумавшись над несложным, в общем-то, вопросом, и моргнул. С трудом открыв глаза, правда. С большим. Не хотелось почему-то.

— Так, отставить моргать. Слышишь — и ладно. Как давно ты спал на печке, два дня назад? Три? Пять? Мать моя… Сколь годов тебе было, когда первый раз попал, понял ли? Взрослым был? Институт? Школа? Раньше? Пять лет? Три⁈ Твою-то в Бога душу! Кощей, падла чёрная!

Я с трудом отвёл взгляд от серо-водянистого марева, что плескалось напротив, занимая, кажется, весь мир вокруг. Будто мокрый снег на поверхности чёрного лесного озера. Или зимнее зябкое вечернее небо. И увидел, как на бёдра мне взлетел кот, заглядывая в лицо своими огненно-оранжевыми фарами. И морда у него, я клянусь, была виноватой и испуганной. Он обернулся вкруг себя, умостился как-то удивительно ловко, уткнув лобастую голову мне практически в гульфик, и заурчал.

Мысль, та самая, что моргала дежурной тусклой лампочкой, заморгала чаще. Будто энергии стало больше. И в гулкой пустоте стали появляться пока не связанные размышления, а эмоции, или их какие-то зачатки. Основным было удивление. Откуда я знаю слово «гульфик»? Почему кот урчит точно так же, как холодильник ЗиЛ-Москва?

— На-ка, глотни! Глотни, Мишаня, надо! — каждый глаз весил, кажется, полтонны. Поднять их от гудевшего трансформатором кота было очень тяжело, но я как-то справился. И увидел прямо перед лицом фляжечку, верного спутника бытового алкоголика или просто обстоятельного пожилого человека, который мог себе позволить в течение дня глотнуть крепенького, для сугреву или бодрости.

Моргавшая всё чаще лампочка удивила образами из «Москвы и москвичей» Гиляровского, старой, но какой-то удивительно душевной книжки. Я читал её когда-то очень давно, но сразу же вспомнил те впечатления. О том, какой ровной и размеренной казалась описываемая дядей Гиляем жизнь столицы. В резком контрасте от той, что окружала маленького Миху Петлю в те годы. Нет, купцы тверские и тогда тоже были с причудами и в плане пожрать большие мастера. Но вот той обстоятельности и неспешности вокруг не было и в помине. Казалось, что каждый стремился взять от жизни всё, оторвать и откусить побольше, заглотать, не тратя времени на наслаждение вкусом и вдумчивое движение челюстей. Поэтому многие давились. Потому что очень мало в ком из них была твёрдая уверенность в том, что завтрашний день принесёт что-то хорошее. И в принципе настанет. Новости той поры уверяли, что хорошего ждать глупо: каждый день кого-то взрывали, стреляли, забивали ногами, кто-то пропадал. И очень мало, кто находился.

Я присмотрелся к откинутой винтовой крышечке. Постарался втянуть ноздрями кладбищенского воздуха, чтобы оценить, подготовиться к тому, чем меня могла угощать на собственной могиле покойница-прабабка. И помотал головой, вытянув вперёд кулаки, будто руки лежали на руле Ромы. Осторожно, чтоб не спугнуть Кощея, косившего снизу огненным глазом.

— Пей давай, «за рулём» он! Умничать некогда, и так чуть всё на свете не протупили. Тут уж не полуторка твоя, а скорая карета маячит, если не катафалк сразу! — гаркнула бабка, тыча мне фляжку уже почти в рот.

Спорить с пожилыми людьми я не любил с детства. И не приучен был. Поэтому приложился и отхлебнул.

Жизнь Михи Петли была не сказать, чтоб очень уж длинная. Повидать, конечно, всякого довелось. Побывать в разных местах и в разных компаниях. Выпивать случалось, и тоже всякое. Внезапно вспомнились посиделки в одной общаге, из тех, которые часто превращались в те годы в «полежалки». Хотя случалось, что и в «побежалки». Тогда наутро мы с Кирюхой с непривычно больными головами задумчиво рассматривали остатки застолья. И что-то настораживало меня, но что — не хватало сил понять. Он поднял пластиковый стаканчик, осторожно, двумя пальцами за краешек. И всмотрелся в тару с несвойственной ситуации внимательностью. И я понял, что смущало меня в пейзаже, помимо окурков в банке с килькой, которых было больше, чем кильки. Стакан был двухцветным. Такие тогда не продавали. Присмотревшись к плясавшей в руке друга посуде, понял, что оригинальный дизайн объяснялся тем, что пластик оплавился изнутри где-то до середины, став матовым, непрозрачным. А мы это вчера зачем-то пили.

— Надо было углём закусывать, — хрипло и очень неуверенно предположил Кирюха.

— Надо было это не пить, — не менее хрипло, но гораздо более уверенно сообщил я.

Мы одновременно кивнули и одновременно же сморщились от чего-то, жалобно звякнувшего в головах. Видимо, это осыпАлись кристаллы формальдегида в сосудах мозга.

Жидкость во фляжке бабы Яги оказалась неожиданной. Там совершенно точно был спирт. А ещё, кажется, битое стекло, расплавленное железо и скипидар. По крайней мере, хвойный запах точно присутствовал. Но вот эффект был неожиданным.

Вместо ожидаемого расплывавшегося внутри жара, было какое-то невероятное уютное тепло. Такое бывает, когда болеешь маленький, а мама перед сном даёт молока с мёдом. Не обжигающе горячего, а такого, которое сразу требует лечь на бочок, положить ладошки под щёку и закрыть глаза. Чтобы утром проснуться здоровым.

Этот напиток или, скорее, зелье, сработало иначе. Глаза наоборот вытаращились. А когда вернулась способность вдыхать, оказалось, что внутри, прямо поверх уютного тепла, разливается свежая мятная прохлада. Лампочка, перестав моргать, засветилась ровным мягким зелёным светом.

— Ого, — только и смог выговорить я. Удивившись тому, что в принципе мог говорить.

— Ого-го, — довольно отозвалась бабка. — Успели, кажись, Кош, а?

Но кот промолчал. То есть ни слова не сказал, продолжая мурчать-урчать в каком-то инфразвуковом диапазоне. Но от этого, кажется, становилось легче.

— Ты не торопись, Мишань, не спеши. Посиди, отдышись. Время есть. Время всегда есть, — под конец голос её стал каким-то грустно-задумчивым.

Я наклонил голову влево-вправо, хрустнув шеей. Кот скосил фары наверх, моргнул — и невесомо соскочил с ног на землю. За оградку могилы, на которой продолжал сидеть ошалелый внучек, таращась на прабабушку. Которую, как в детстве, и там, и тут показывали. Ну, то есть ту, что по идее должна была лежать за моей спиной, не показывали. И слава Богу.

— Дыши, дыши, Мишаня. Воздух тут приятный, чистый. Понатычет заводов да производств всяких прогрессивное человечество, туды его, так что полной грудью вздохнуть только на погосте и выходит, — бабушка говорила совершенно мирно и спокойно, сообразно возрасту. Не так, как рычала вот только что на Кощея.

— А время-то, хоть и есть, да больно хитрое, что нынче, что давеча. Да ты и сам малость уже знаешь о том, думаю. Отдышишься чуток — ко мне поедем. Поедешь, Миша, в гости к баушке?

Вопрос, заданный низким голосом, способным принадлежать и женщине и мужчине, но прозвучавший с непередаваемой народно-деревенской интонацией, домашней какой-то, милой, заставил вздрогнуть. И обернуться назад, на могильную плиту.

— Не, не туда. Туда рано тебе пока. Тем более, что мы так ловко успели с Кошей тебя только что не за ухо вытянуть оттуда. Ну-ка, глянь на меня? КрасавЕц! Орёл! Стоять можешь?

В голосе её неожиданно не было иронии. Как во мне — уверенности в утвердительном ответе. Но зато очнулись фамильные дотошность и внимательность. Оценили физические кондиции Петли как удовлетворительные и велели кивнуть, соглашаясь. А затем и встать, осторожно, медленно, придерживая руками оградку, будто это не я должен был завалиться набок, а она собиралась ускакать прочь.

— Ай, это кто у нас тут такой молоде-е-ец? А ну-ка, левой ножкой топ? А правой? — удивительно, но издёвки я не почувствовал. Она словно и впрямь гордилась разменявшим пятый десяток дитятком за то, что оно научилось стоять и готовилось делать первые шаги. Которые, как известно, очень нелегки.

На собственные ноги я смотрел очень внимательно. Но той детской мягкости в них не видел и не ощущал. Ровно стояли, уверенно. И притяжение земное не чудило, норовя накренить горизонт. Поднял ногу и сделал шаг. Как всегда. «Милое дело» — сообщил бы Иваныч.

— Очень хорошо. Ну тогда бери баушку под руку, внучок, да пошли к экипажу твоему. Покатаюсь ещё разок на грузовой-то, под старость.

Она неуловимо и грациозно, будто вальсируя, сдвинулась вправо и сама взяла меня под локоть. Но мне почему-то особенно бросился в глаза её острый взгляд, которым она окинула молчаливые надгробия вокруг, будто ожидая, что из-за какого-то из них выйдет кто-то нежданный. Но без страха, а с какой-то невозмутимой готовностью ко встрече. И то, как правая рука её скользнула за пазуху пальто, мне тоже в памяти отложилось. В обеих памятях.