Олег Дмитриев – Петля (страница 13)

За стенкой от родительской горницы была моя. Те же обои, возле кровати разрисованные корявыми картинками. Цветные карандаши тогда были не у каждого, и я, помню, разошёлся: синее море, которого никогда не видел, пальмы и слон, большой и тоже синий. И над ними — орёл. Орёл получился хуже всего. Пальмы были похожи на бенгальские огни, только зелёные сверху, слон — на упавший холодильник со шлангом от пылесоса «Вихрь». Орёл одинаково походил на сбитого из зенитки дельтапланериста и на падавшую с неба сломанную доску. Да, тогда я рисовать больше любил, чем умел. Но от этих забытых напрочь картинок снова шевельнулось что-то глубоко внутри.

Над моей кроватью ковёр был с оленями в лесу. И я, оказывается, помнил «в лицо» каждого. И по именам. В детстве мне казалось, что они — мои друзья, а у друзей должны быть имена. И олень Павлик сейчас будто бы подмигнул мне, чуть качнув рогами. Будто говоря: «Печку! Печку топи, болван! И это я ещё олень…». От этого я вздрогнул и словно проснулся.

Про то, как правильно топить печь, я помнил. Отец всегда говорил, что умение добыть огонь и тепло для себя и семьи — важное качество настоящего мужчины. Я не спорил, я запоминал. Если не он настоящий мужчина, то кто тогда? Мы с ним обсуждали устройство каждой увиденной мной печи: каменки в бане, буржуйки на подворье, которую топили в самые лютые морозы, кривых самоделок в охотничьих избушках, куда он стал брать меня гораздо позже. Принцип я понял быстро. Воздух должен заходить снизу и уходить наверх, в идеале нигде не застревая и не путаясь. Поэтому с любым очагом быстро находил общий язык. А терпение и наследственная дотошность научили и растопку складывать так, чтобы любой костёр разгорался с одной спички. В этом, как папа говорил, тоже был какой-то свой шик, охотников, рыбаков, туристов. Мужчин.

Заслонка, конечно, прикипела. Но я был настойчив. Годы не те и компания не подходящая как-то для того, чтобы на дворе в сене ночевать. Чтобы добраться до которого надо было ещё откопать снегу пару кубометров. А для этого сперва найти снеговую лопату, которая пёс его знает где скрывалась под тем же самым снегом. И не факт, что всё сено не спрело в труху и пыль, которую давно развеял ветер. Сорок лет, Господи…

Убедившись, что лопатка заслонки ходит свободно, осмотрел топку изнутри. Там было… темно и пустынно, как и везде. Извозившись в старой саже, вылез из хайла русской печи. Подумав о том, как сказочно прозвучала-продумалась эта мысленная фраза. И как не хватало в ней хрестоматийного «добрый молодец». Ну уж чем богаты. Не особо молодец уже, и насчёт доброго точно были определённые вопросики.

Когда во вьюшку вылетел объятый пламенем листок старой «Правды», датированной 1986 годом, я понял, что тяга за сорок лет никуда не делась, как ни странно. По крайней мере, у печки.

Когда за заслонкой загудело такое забытое, но такое родное и привычное пламя, стало как-то значительно спокойнее. Да, русская печь — не буржуйка, за полчаса не нагреется и дом не нагреет. Но то, что дым не валил внутрь, а обнаруженные в подпечке поленья сорокалетней выдержки прихватились огнём мгновенно, воодушевляло и настраивало на какой-то лихой лад.

Подумалось, например, о том, что можно было бы и загнать эти полешки по цене нескольких кубов за штуку. Ну, если подать грамотно: легенда, дизайн, упаковка. А если собрать целый сет или пакет, то вообще отлично можно было бы заработать. А что? Коньяк, какой-нибудь «Хайн Антик» или «Триумф», или портвешок вроде «Мэйнард-40» для тех, кто уверен, что коньяк клопами пахнет. Газетка вот, кстати, актуальная, хоть и желтоватая. Журнальчик, «Знамя» там или «Новый мир» — и раритетное полено. Чем не набор для того, у кого всё есть, жизнь удалась и не жалко отгрузить каких-то смешных пару сотен тысяч за уникальный подарок и воспоминания, тоже уникальные, свои для каждого? А если всё это ещё и в портфель потёртый упаковать? Да веничек банный сверху? Нет, с веником, пожалуй, перебор. Проклятая профессиональная деформация. Но идея, как Стас говорит, вполне жизнеспособная. Можно будет потом додумать. Если будет кому и когда.

Да, вот тебе и свойства психики. Чуть только снялись первые вопросы с «выжить», как сразу вслед за ними отъехали на задний план и те, что загнали меня сюда. В далёкое, безвозвратно оставленное, но так радушно встретившее прошлое. Пустые светлые прямоугольники обоев смотрели на меня безучастно. На них теперь не было лиц тех, кто мог бы спросить: «Что ж так долго не приезжал-то Мишутка?». Мама так звала, когда маленький был. Или, например: «Поутру на пруд пойдём, карасиков ловить! Долго не играй, с Солнышком спать ложись, Михась!». Так дедушка Стёпа говорил…

Я прислонился спиной к белённому извёсткой боку печи. Который становился теплее с каждой минутой. Словно оживал. Как и я. И думал о том, что почти полвека одиночества и безмолвия ничего не значат. Да, прошлое изменить нельзя. Да, живём мы по-прежнему здесь и сейчас, чего бы там не плели фантасты, экспериментальные физики с математиками и прочие тренера́ про пространства вариантов. Но то, что один-единственный человек одним-единственным шагом может изменить будущее — бесспорно. Пусть в отдельно взятом заброшенном доме на краю непролазного глухого ельника, куда местные и ходить-то опасались, предпочитая ему редкий березнячок или сосняк, хоть они и были подальше. А будущее — оно пока не настало. Но придёт непременно. Ну, если камень в трубе не выпадет ночью и дымоход не перекроет намертво. Вот, опять это слово, тьфу ты, чёрт!

Так, ладно. Если камень упадёт — мне будет уже всё равно. Петьке пропа́сть не даст Стас, он за свои слова отвечает. Потому и говорит вслух ещё меньше, чем я. Значит, как говорили в старом кино, будем жить. И начнём с того, что выспимся на печи, а утром найдём монтировку и сорвём с живых глаз живого теперь до́ма эти проклятые нашлёпки крест-накрест, будто пятаки на покойнике! А потом посмотрим. Резервный телефон, простой и безотказный смартфон, я взял. Там и навигация, и такси вызвать, и пиццу заказать. Сюда, конечно, вряд ли возят, но в Макариху могут, до неё километра два всего. Или в Юркино, дотуда семь, что ли. В Сукромны-то точно должны возить — село большое… было, по крайней мере.

Ладно, это мы всё выясним. Начнём, как обычно, с нуля или небольшого минуса. Хотя, пожалуй, даже большого. Но вот на печке, например, уже вполне себе плюс! Горячее большое сердце старого дома вновь горит. И любит. Да, Лермонтов тоже был прав. Но это всё завтра. И про стройматериалы узнать, и про технику бытовую. До колодца по воду сходить я, конечно, не переломлюсь, но вот с «готовить на печке» могу не справиться. Даже папа умел больше разогревать, чем готовить. А мама такие пирожки пекла… Так, и про продовольствие тоже завтра подумаю. Индивидуальные рационы питания и забытые с юности «бомж-пакеты» с быстрой лапшой и гастритом, конечно, можно и растопленной из снега водой развести-заварить. Но недолго. Талая вода — экстренный вариант. А вот колодец старый, помню, хвалили, со всей окру́ги по воду приезжали и приходили. Он через три дома от того, по левую руку пятого. Где по-прежнему живёт кот Кащей. И кто-то ещё.

К тому времени, как стало настолько тепло, что можно было без проблем расстегнуть «Горку» и даже шапку снять, я подмёл полы, вспомнив, как любил колотить на снегу ажурной круглой «палкой-выбивалкой» вязаные коврики-дорожки. Нашёл старый чайник, оттёр его сперва старой золой со снегом, а потом бумажными полотенцами, которые тоже каким-то неведомым образом взял с собой. Набил снегом туго и вскипятил на печке. Заслуженный ветеран, медный, не то, что довоенный, а, кажется, дореволюционный ещё, слегка травил — капли по одной стекали с шипением по круглому боку и впитывались в то самое бумажное полотенце. Раньше, я читал, ходили по деревням лудильщики, те, кто умел лудить и паять такую вечную посуду. Но уже в моём времени слово «лудить» обозначало в основном неуёмное потребление алкоголя.

Остатки старого чая вылил из термоса, сполоснув его кипятком, и заварил нового. Найдя в сенях какие-то странные невесомые веники сушёных трав. Раньше там всегда висели мята, мелиса, зверобой и багульник от кашля. Поэтому дух в сенях, особенно летом, стоял головокружительный. То, что оставалось, показалось мне больше мятой, чем зверобоем, и я бросил в термос пару-тройку листочков, не подумав о том, какие там окислительно-восстановительные процессы могли пройти в мёртвых растениях за полвека. Просто вспомнив о том, что так мама всегда делала.

Чай настоялся-заварился к тому времени, как в левом окошке будто бы чуть просветлел край неба. Я точно знал, что края неба отсюда было не разглядеть — там стоял высоченный соседский тополь, с которого каждую весну горланили грачи. Странно, кажется, поднимаясь с поля, я его не приметил. Часы на руке сообщили, что время приближалось к пяти утра. Но в голове стойко крутилось: «третьи петухи». Я, выходит, добрался сквозь мёртвый непролазный лес до такой же мёртвой деревни, прокатил на саночках до кота Кащея кого-то на одной ноге, а потом запустил заново сердце старого дома. И сидел за кухонным столом, прихлёбывая чаёк. С мёртвыми листьями. И водой талой, тоже неживой. И каким-то решительно противоестественным образом дотянул-таки до третьих петухов, времени, когда ночь отступает. Это ободряло. Или это чай так хорошо заварился? Как бы то ни было, можно было уже и поспать. В дальних от печки горницах было нежарко, откровенно говоря, но на лежанке, на любимом с детства месте, был настоящий рай, забытый и покинутый давно и прочно. Кто там говорил, что нельзя возвращаться туда, где было хорошо? Да пропади ты пропадом, дурак, сам сиди там, где тебе плохо. Миха Петля не для того сюда возвращался через всю свою путаную жизнь!