Олег Дивов – Грань безумия (страница 16)
– А слуга?
– Слугу он не тронул, ведь тот не лез, куда не просят. Сторож не нападал первым и никогда никого не убивал. Наверное, он был хорошим человеком, но я рада, что его больше здесь нет.
Хозяйка говорила, не торопясь, а Стан бился и хрипел неразборчиво. Чудилось, он силится произнести одно слово: «помоги!»
– Что с ним будем делать? – спросил Раллих, стараясь не вспоминать, как они вдвоём шли через Вымерт, ели из одного котелка, охраняли друг друга ночью, отбивались от всякой нежити. А теперь оказывается, что напарник его такая же нечисть, как и прочие вымертские твари. – Я думаю, надо его добить и похоронить по-человечески.
– Если бы он был человеком, я бы сказала, что так и надо сделать. Но он по самое горло налит магией покойного некроманта. Я не знаю, что случится, когда она выплеснется из мёртвого тела.
– Нельзя же заставлять его мучиться…
– Почему? Сколько он повесил оборотней? И зубы драл у живых, не ради идеи, а на продажу. Есть высшая справедливость, что сейчас повешен он.
Стараясь не глядеть на бывшего товарища, Раллих вышел из комнаты и плотно прикрыл дверь.
– Больше мы не будем говорить о плохом, ведь сегодня день нашей свадьбы. У всех сначала бывает свадьба, а потом первая брачная ночь, а у нас получилось наоборот, но я ничуть не жалею. Сейчас у нас лёгкий завтрак для двоих, а вечером – бал.
– Боюсь, мой наряд не слишком подходит для бала. За время путешествия он малость поистрепался.
– В моём доме всё готово для свадьбы. Не хватало только жениха. Теперь ты пришёл, а за нарядом дело не станет. Идём, я покажу покои, достойные принца.
В пиршественный зал Раллих спустился другим человеком. Одежда, обувь – всё было достойно королевского бала. Вместо погрызенного искряком меча в потёртых ножнах на боку висела шпага с бриллиантами.
В зале, где ещё вчера царила тишина, теперь звучала музыка: лютня, две виолы и тамбурин. Где скрываются музыканты и есть ли они вообще, Раллих понять не мог.
Юная красавица вышла ему навстречу в подвенечном платье. Жемчужная диадема в волосах, фата из тончайшей кисеи спускается до пола. Белоснежное платье: волны виссона и батиста, кружева, при виде которых умрёт от зависти любая модница.
– Ты мой принц!
– Ты моя королева!
Лёгкий завтрак был забыт, и тем более забыты тёмные утренние события.
– Идём, я покажу тебе мир.
Тонкая башенка над особняком не была слишком высокой, поднимаясь едва на четыре этажа, но со смотровой площадки были видны просторы поистине безбрежные. Чащобы Вымерта казались шкурой небывалого князь-вервольфа, за ними виднелись поля, горы и морские глади. Замки вздымали к небу донжоны, города, опоясанные стенами, угрожали врагу твердынями башен.
– Смотри, отсюда видны все царства земные, и все их я дарю тебе! Вон там, вдалеке красуется столица Серебряной Марки, её ещё иногда называют Серебристой Маркой. Сегодня первое сентября, в Серебряной Марке празднуют Новый год. Видишь людей на улицах, слышишь, как они веселятся? – смех красавицы слился с дальним смехом людей. – Там мы устроим бал в честь нашей свадьбы. Никто не останется в стороне! Летим туда, скорей!
Белая невеста уже не говорила, она кричала, захлёбываясь смехом. Могучий порыв поднял её в воздух, кинул в запредельную даль. Волны радостного смеха, жгучего огня и молний пали на столицу Серебряной Марки, обращая город и его жителей в пепел…
– Летим, милый!
Не колеблясь ни секунды, Раллих Гранк последовал за госпожой.
Виктор Точинов
Собака мясника
Дорога вела вверх, но Николаша летел по ней легко, словно под гору, ноги сами несли.
– Постой-ка, малец! – Раздался сзади голос, и Николаша сбился с шага, обернулся, досадуя сам на себя: ну какой же он малец, уж второй год как студент Политехнического, пора бы перестать реагировать на такие оклики.
Посреди улицы стоял полицейский урядник Мазохин, всеми в Парголове называемый по отчеству – Ерофеичем. Откуда урядник вывернул, Николаша, только что миновавший то место, не понял. Возможно, Ерофеич вышел из-за дачи Караваевых, но тогда должен был шагать очень быстро, дабы оказаться там, где сейчас стоял… Увидел издалека и выскочил, торопясь перехватить? Зачем, интересно?
Пасха в том году случилась ранняя (а дело происходило в страстную субботу), но Ерофеич уже успел сменить папаху на фуражку, шинель носил нараспашку, не застегивая, всем установлениям и циркулярам вопреки, – был он мужчиной грузным, дородным, легко потеющим.
Урядник сделал приглашающий жест: подойди, дескать, потолкуем. Николаша двинулся к нему, аккуратно и далеко обходя лужи, тщательно следя, чтобы не забрызгать свои выходные отглаженные брюки. Ерофеич, неодобрительно следя за его эволюциями, шагнул навстречу – напрямик, дороги не выбирая.
– Ты ведь Прасковьи Злотниковой сын? – уточнил урядник, когда траектории его и Николаши достаточно сблизились.
До того близко они не общались, повода не было, но в Парголове Ерофеич знал всех. Николаша молча кивнул, не понимая, в чем причина полицейского к нему интереса.
– Куда поспешаешь такой нарядный? В церковь, что ль? Так негожий час выбрал, утреню отслужили уже, пасхи с куличами освятили, народ почти весь по домам разошелся… А до ночного бдения еще ого сколько.
– Я не в церковь… Я… в общем, по другому делу иду…
– По другому… – раздумчиво повторил урядник.
Единственный глаз его пристально уставился на собеседника, а второй Ерофеич потерял тридцать с гаком лет тому под турецкой Плевной – и опустевшую глазницу прикрывал кожаной нашлепкой на кожаном же шнурке и должен был бы, по разумению Николаши, походить на пирата, да отчего-то не походил. Выглядел как одноглазый полицейский.
– А дай-ка мне букетиком твоим полюбопытствовать… – протянул руку урядник. – Очень я, понимаешь, цветочками интересуюсь… Страсть такую с отрочества имею.
Николаша отдал букет с огромной неохотой и решил, что, если урядник начнет допытываться: откуда, мол, цветы в такое раннее время, сказать, будто купил в Питере. На деле же за букет были плачены баснословные два рубля (а купи-ка в конце марта дешевле!) Фрол Давыдычу, садовнику из шуваловских оранжерей, и тот, разумеется, приторговывать хозяйскими цветами никакого права не имел.
Лелеемая с отрочества страсть к цветам проявилась у Ерофеича странно. Приняв букет, он не сделал попытки развернуть даже наружную обертку из вощеной бумаги, не говоря уж о внутренней, нарядной, сделанной из тончайшего станиоля с вытесненными пасхальными ангелочками. Взвесил букет на руке, тут же протянул обратно и как-то разом потерял интерес к разговору.
– На именины чьи-то собрался? – спросил урядник, и по тону чувствовалось, что задан вопрос для проформы.
Да и не стал Ерофеич ждать ответа, махнул рукой:
– Иди уж, заболтал я тебя, опаздываешь небось…
Николаша довольный, что избавился от интереса полицейской держиморды, ответил чистую правду:
– Свататься иду.
Даже матери он не сказал, куда и зачем собрался, выдумал застолье у приятеля, а тут как само вылетело. Впрочем, мать была женщиной старых правил: да как же можно свататься на страстной неделе? Приличные люди осенью сватаются, на Покров лучше всего. И самому зазорно идти, дело это с понятием обставить надо – нарядные сваты на тройке с бубенцами, подарки родителям невесты, дурацкие старинные шуточки-прибауточки: у вас, мол, товар, у нас купец… Николаша, взиравший на материнские понятия о жизни с легкой снисходительностью, считать Ульяну товаром был не настроен категорически. И Покрова ждать не собирался, особенно после того, что произошло между ними в последний день масленичной недели… А что, если… В общем, откладывать не стоило, и матери сообщать о задуманном тоже.
А урядник… Ну вырвалось и вырвалось, тому и не интересно вовсе.
– Дело доброе… – сказал Ерофеич с полнейшим равнодушием. – Ну, бывай, успешного сватовства тебе…
Николаша с облегчением распрощался, развернулся и шагнул было, когда урядник запоздало спросил в спину:
– К кому присвататься-то решил? – И опять-таки ясно было по тону вопроса, что ответ не интересен ни в малейшей мере.
– К Ульяне Грубиной, это дочь… – начал отвечать Николаша на ходу, поворотя голову вполоборота.
– А ну-ка постой! – Голос урядника вновь стал тем же приказным и жестким, что и поначалу.
Ну что теперь-то? Николаша обернулся.
Глаз урядника уставился со странным выражением, словно владелец его и сам не понимал толком, зачем остановил парня.
Молчание затягивалось. Николаша начал злиться.
– Присядем-ка… – кивнул наконец урядник на невысокий штабель бревен, сложенных у караваевского забора в видах грядущего ремонта. – В ногах правды нет.
– Я вообще-то спешу…
– Успеешь. Кое-что тебе узнать не помешает о семье невесты… Родители твои в те времена здесь не жили, да и никто почти из нынешних… Лес тут стоял самый натуральный, – урядник широко повел рукой окрест, – только вон там, ближе к станции, дома имелись… Так что никто, кроме меня, тебе ту историю не расскажет. Садись и слушай.
Кандидат в женихи мигом раздумал спешить. Грубины жили закрыто, тесной дружбы ни с кем не водили, и будущий зять знал об их семейном укладе в основном то, что рассказывала Ульяна. Совсем не повредит узнать что-то новое о своем потенциальном тесте накануне ответственного разговора.