Олег Дивов – Абсолютные миротворцы (страница 26)
Нами остались недовольны только двое – Яценко и Бобик.
Яценко заявил, что мы его выдавили, ни много ни мало, из страны. Ну, есть такие люди, да – ты ему на ногу наступил случайно, а он орёт: прощай, немытая Россия. Укатил куда-то в Европу. Говорят, ничего у него там не получается. От себя могу добавить: у него больше нигде не получится. Жалко, конечно, человека. И мы действительно ничего такого не хотели. Нелепая случайность.
Бобик, когда на него упал подвесной потолок, оцарапал ухо и выставил за это «Мономаху» несуразный счёт. Директор пытался договориться по-хорошему, Бобик полез в бутылку, директор обозлился. Мне только этого не хватало, и тогда я директора познакомил с Акопяном, а Бобику чисто по-дружески приказал заткнуться. В «Мономахе» сразу настало всеобщее счастье и вечная любовь к тракторам с трактористами, а Бобик заткнулся, но обиделся.
Его тоже понять можно: не просто привыкнуть к новой жизни. Сорок пять лет вокруг Бобика все рушилось и постоянно кого-то били. А теперь затишье. Где-то на бессознательном уровне наш герой подозревает, что просто временно угодил в центр циклона, – и ждёт вскорости неприятностей сразу отовсюду.
Бобик мне так и не поверил, что они с Яценко столкнулись, как материя с антиматерией – бабах! – и один больше не трактор, а другой не «плохой трактор». Он во все эти гуманитарные бредни не верит принципиально.
А с Акопяном вообще хорошо получилось. Я после погрома в «Мономахе» так завёлся, что хотел и «Золотой век» Бобиком припугнуть, не зная ещё, что дружок мой больше не пугало. Зашёл на разведку, увидел парня, а парень-то – добрый. Такой же, как мои. Поговорили раз, поговорили два, я ему нашу профессию разъяснил, и как-то легко установилось взаимопонимание. Потом он сам явился с бригадой познакомиться, увидел Катю – и вопросы отпали.
А я на радостях собрался с духом и отыскал Бородадзе, синего уже от пьянки. Всю бригаду к нему привёл, и через месяц Саша у нас был свеж, как огурчик. И тогда я его продавцом в зоомагазин устроил.
Бородадзе там вроде сам по себе работает, но магазин регулярно посещает с чёрного хода наш Ваня и получает для бригады скромную долю, от которой и Саша тоже имеет свой процент.
Нам же надо о тракторах заботиться.
Ведь мы – трактористы.
Красная машина, чёрный пистолет
Девушка идёт по тротуару, безмятежно улыбаясь своим мыслям. Не сказать что красавица, но такая прелесть – глаз не оторвать. Камера заднего вида замечает её, когда уже поздно, совсем поздно.
Если она не остановится, через двадцать секунд её милое личико попадёт точно под сноп осколков, а я ничего не могу сделать. Мне нельзя выходить из машины. Всё, что в моих силах, – высунуть руку в окно и выстрелить девушке под ноги. Возможно, это решение.
Я вижу на мониторе, как она переводит рассеянный взгляд чуть правее и слегка приподнимает брови. У меня на заднем бампере крупно написано жёлтым: NOT MADE IN CHINA. Приметный автомобиль, теперь таких не делают, очень агрессивного дизайна и очень красного цвета. По обводам машина явно женского пола, и зовут её, только сильно не смейтесь, Маша.
Я запарковался у тротуара, он широкий, метров десять, дальше возвышение в пять ступенек и полупрозрачный фасад Института Физики Пространства. Полторы минуты назад, когда Тим с Борисборисычем добрались до нужной лаборатории и начали там безобразничать, прошёл сигнал тревоги, и двери из толстенного стекла заблокировались намертво. Открывать будем взрывчаткой. Ещё немного – и со ступеней поверх машины полетит крошево с обломками фурнитуры. Машке-то плевать, разве что поцарапает слегка, она и без того царапанная. Конечно, я предпочёл бы стоять где угодно, только не здесь, но больше негде, везде парковочные камеры. Стоит им Машку заметить и опознать, полиция рванёт сюда сломя голову: запрещённое транспортное средство в городе. А у нас тут, извините, не только средство запрещённое, но и цель какая-то, мягко говоря, полупочтенная: вооружённое ограбление. Нам раньше времени совсем не надо встречаться с полицией и давать ей повод стрелять. И себе давать повод – тоже незачем.
Поэтому я стою там, где камеры отсутствуют – точно перед дверью института, на площадке для пожарной и спасательной техники. Голая психология: нет такого идиота, который тут запаркуется. На Земле теперь все очень хорошие и послушные. Они стоят там, где разрешено, и вообще делают то, что разрешено. Иначе их накажут. Они всё время помнят, что их могут наказать.
А я непослушный и нехороший, человек из прошлого на машине из прошлого, я плевать хотел на правила, и вот мне тоже наказание: девица идёт точно под взрыв.
Наверное, это судьба.
Выпрыгиваю наружу, захлопываю дверь, поворачиваюсь, и девушка оказывается у меня в объятиях. Она даже не успевает испугаться.
– Это займёт две секунды, – говорю я.
Валю её на асфальт и падаю сверху.
В тот же миг наши открывают двери.
Мама родная, как долбануло-то.
И даже сквозь звон в ушах отмечаю: по крыше машины брякает железное. Значит, всё правильно сделал. А то влетело бы девице прямо в висок.
Вскакиваю и рывком ставлю девушку обратно на ноги. Глазищи у неё вполлица.
С меня градом сыплется обильная стеклянная крупа.
По ступеням бегут двое в противогазах. Вслед за ними летят клубы оранжевого дыма, такие плотные, хоть ножом режь и на хлеб намазывай. Видимость ноль, дышать нечем – это на случай, если среди охраны найдутся герои и бросятся следом. Ну и просто красиво.
– Спасибо, – говорю я девушке и ныряю в машину.
Тим запрыгивает назад, Борисборисыч садится рядом со мной – и ведь оба успевают зыркнуть на спасённую, которая стоит, малость остолбенев, и пытается сообразить, что это было. Действительно, она прелесть.
– Что это было? – гундосит сквозь противогаз Борисыч.
Плавно наступаю на педаль, Маша едва заметно приседает и срывается с места.
– Жениться хотел, – говорю. – А вы всё испортили, подрывники хреновы.
Бросаю взгляд на монитор, последний взгляд на девушку, и забываю о ней, хочется думать, навсегда. Не хватало ещё влюбиться, знаем мы этот обратный стокгольмский синдром.
Борисыч снимает противогаз и всё так же гундосит, никакой разницы:
– Ты вышел из машины.
– Нам не нужен молодой красивый труп. В плане операции его не было.
– А если бы труп оказался твой?
– Не будь занудой, папаша, – подаёт голос Тим. – Алекс поступил очень глупо, но… Нельзя за такое ругать.
– Тебя не спросили… Сынок! – цедит Борисыч.
Маршрут рассчитан по секундам, три зелёных светофора, потом направо и к трассе. Выезд из города закрыть не успеют, воздушный патруль когда ещё поднимется, и только на трассе нас догонят перехватчики с ближайшего поста. Ничего, пусть догоняют. Минуту назад мы не хотели быть заметными, теперь наоборот. Пускай рассмотрят нас получше. И раструбят на всю обитаемую вселенную, кто именно их ограбил.
Держу пятьдесят пять миль, незачем устраивать в городе корриду, надо просто спокойно пройти светофоры. Левый ряд свободен, не езда – сплошное удовольствие. Было бы. Если бы.
Сейчас не время наслаждаться поездкой, я просто спокоен, привычно спокоен. За штурвалом нельзя волноваться и впечатляться. Чем сложнее маневр, тем я холоднее. В самых трудных ситуациях я превращаюсь вовсе в камень. Нервничать можно потом, когда встанешь на обочине и заметишь, как трясутся руки. Дорога нервных не любит.
А вот подельников моих заметно колотит. Спиной чувствую, как трясёт Тима. Борисыч-то с виду ничего, но трудно дышит.
Я не задаю вопросов. Оба здесь – ну и хорошо. Третий светофор, и я прямо из левого ряда заправляю машину в глубокий правый вираж. Сзади гудят заполошно, но вроде никто не стукнулся.
– Ты мог просто из окна выстрелить ей под ноги, – говорит Борисыч. – И тут же закрыться.
Вот заело человека. В общем, понятно, он же весь план разработал.
– Ага, и рикошетом – в живот.
– Ну показал бы пистолет… Ты не имел права рисковать собой.
Движение на вылетной магистрали чуть плотнее, чем хотелось бы, мы ныряем из ряда в ряд, но Борисыч никогда не стеснялся говорить мне под руку, привык, что я не реагирую. Семьдесят миль, сейчас выскочим, и будет сто.
– Тим, я не слышал, как ты пристегнулся, – говорю.
Сзади клацает замок.
– Борисыч, дорогой, не дуйся… Она вышла из-за угла, оставалось мало времени, от силы двадцать секунд. Я видел, какие у неё были глаза. Махать стволом не имело смысла. Она успела бы подойти вплотную, да ещё и спросила бы, чего мне надо.
– И что за глаза у неё были? – спрашивает Борисыч как-то подчёркнуто недобро.
– Счастливые, – говорю.
Позади хрустит и щёлкает пластмасса – судя по звукам, Тим цепляет на пистолет тактический обвес. Недолюбливаю пистолеты, неудобное оружие, слишком большой привычки требует, но с передней рукояткой, прикладом и коллиматором уже пострелять можно. Впрочем, я и без приклада с тридцати шагов легко попаду в неподвижного человека, а будет дрыгаться, так хотя бы напугаю и заставлю убежать. Тем не менее особого доверия к пистолетам не испытываю. Опыта не хватает. Пускай Тим с ними забавляется, у него опыта полным-полно.
Если всё пойдёт как надо, стрелять Тим сегодня вообще не будет.
А пойдёт совсем худо, я ему случайно башку продырявлю. И никто меня не заставит ответить, зачем. Скажу, что так и было. Тим очень симпатичный парень и квалифицированный убийца. Его на это дело всю жизнь натаскивали, короткую и глупую. Двадцать два года, чёрт возьми, мне бы столько.