Олег Быстров – Русская фантастика 2017. Том 2 (страница 76)

Как-то рассвет застал меня в придорожной корчме. Каша варилась, пиво лилось рекой, а за дальним столом сидел бродячий поэт и нудно рассказывал про Тиля Уйленшпигеля.

Поэт был грязен, неопрятен, ремеслом своим он явно зарабатывал на жизнь и к сословию миннезингеров не принадлежал, будучи явным бюргером.

Много лет назад я засмеял бы его из цеховой вражды. Сейчас мне было все равно.

Впрочем, что-то заставило прислушаться к немудрящим его байкам.

– А сейчас, – говорил он, – поведаю я вам, как наш Тиль обманул докторов в Нюрнберге и оттого великое множество больных бежали на улицу, а многие и померли. А потом – о том, как он священника храм осквернить заставил и в придачу за это ему бочку пива выкатить. А еще…

Я слушал – и чувствовал, как холодеют руки.

– Мастер, – сказал я. – Вы что-то напутали. Тиль – добродушный остряк, живший полвека назад, наказывавший тех, кто это заслужил, – и то нестрашно. Что же вы за басни плетете?

– О, сударь рыцарь, – заблеяло это существо наставительно, – может, когда-то он и был таким. Но сейчас… Новое время требует новых героев. Тиль – стихия, трикстер. Он носит с собой кривое зеркало и всем показывает их уродство, а сам избегает зеркал. Встретится ему злодейство – обличит, добродетель – разобьет.

– А я слышал, – подключился селянин из слушателей, – что он и вовсе живехонек. И не крестьянин он – мы до таких пакостей не додумаемся. Он – рыцарь-разбойник Тиль фон Уйлен, скачущий по ночным дорогам в черном доспехе на вороной кобыле. Хендожит он жинку герцога Вельфа, Лауру. Вот, каноник нюрнбергский проезжал, так слышали, как он ее энтого… обличал, со служкой своим говоря. А муженек у нее – без яиц. В Нюрнберг с ней укатил и живет там. Потому как Тиля боится, вот!

– А я слышал, Тиль злой такой, потому как Лаура от лихоманки год как помирает, а ему вход в Нюрнберг заказан, стража его ждет, вот и бесится, – заметил купеческий приказчик, путешествующий с товаром.

– Спасибо, добрые люди, – говорю. – Эй, корчмарь! Всем выпивки, плачу.

Кинул, не глядя, деньги на стол – и вышел. У меня были два дела в Нюрнберге.

Каноник Вольфганг Штадт любил плотно покушать – это факт. Нюрнберг – великий город, город церквей, похожих на пряники, и пряников, похожих на церкви, – это тоже факт.

Пряники каноника и сгубили. Миндальные, сладкие, полные аравийского гашиша.

В себя Штадт пришел на мраморном полу. Вокруг было темно.

– Не дергайся, – посоветовал тихий голос. – Для конституции вредно.

Каноник, который очень ценил свою шарообразную конституцию, достойную всяческого уважения, послушно замер.

– Ну вот, – сказал голос. – Я снял повязку с твоих глаз. Теперь ты дождешься, пока зажжется свет. С закрытыми глазами, это ясно?

Каноник закивал, рискуя расшибить башку о холодный пол. Раздалось чирканье кресала. Слабый теплый свет пробился через веки.

– Ползи вперед и извивайся, как червь. Как кающийся грешник, если тебе так понятней. Глаз не открывай. Остановишься, как скажу.

По прошествии некоторого времени голос отметил:

– Хорошо. Извиваться умеем. Теперь задирай башку вверх, будешь повторять, что я говорю, и бить земные поклоны. Можешь, кстати, открыть глаза.

Взгляду каноника открылось до боли знакомое изображение Девы с младенцем – то самое, что висело в его церкви.

– Но богохульство, – набравшись смелости, выдавил он, – не буду.

– О! Слышу речь мужчины. Откуда он здесь взялся? Похвально. Где же он был, когда ты, сволочь, безобразил? Итак, говори и бей поклоны: каюсь я, раб Божий как-тебя-там, и не вздумай так повторить, имя подставь…

– Каюсь, раб Божий Вольфганг…

– В грехе словоблудия, в том, что в чужом глазу соринку вижу, где и нет ее…

– … где и нет ее…

– Что возводил напраслину, клеветал и злословил невинную даму Лауру, злодейски соблазненную на заре ее юности злодеем фон Уйленом и со дня свадьбы хранившую верность супругу. Ну, что замер?

Но удивленный каноник уже повернул башку к алтарной нише, откуда доносился голос.

На возвышении восседал некто лохматый в черном плаще, показавшийся Вольфгангу со страху самим дьяволом, и равнодушно чистил ногти кинжалом.

– Не телись, – сказал я. – Да, это я, Тиль фон Уйлен. Говорить будешь или как?

Каноник задрожал:

– Вы собираетесь осквернить мощи? – Он посмотрел на дарохранительницу рядом со мной.

– Делать мне больше нечего! Разве что помолиться, хотя вряд ли поможет.

– Тогда… – Он с чувством произнес, что велено.

– Валяйся. С утра тебя найдут и развяжут. Доброй ночи. – Я направился к выходу.

– Сын мой! – Каноник набрался смелости.

– Что?

– Вы не такая заблудшая овца, какой хотите казаться. Сегодня вы исправили большую мою ошибку. Благословляю вас. Если это что-то значит.

– Надеюсь, святой отец, – вздохнул я.

– Равно как и я, сыне.

– Я сразу сказал, мне это не нравится, – насупился старый Готфрид, и по сию пору верный цепной пес и защитник Лауры. – Если бы молодая госпожа не настаивала и я бы не надеялся, что ее здоровье от это улучшится, мы с вами поговорили бы на языке стали, сударь фон Уйлен. И как только она угадала, что вы рядом!

Добрым словом помянув некоего грызуна, коий явно скоро получит медовых орешков, шагнул я вперед. Мост казался запертым меж вздымающихся по обе стороны речушки высоких домов.

Фигурка в накинутом капюшоне – маленькая, беззащитная – стояла у перил.

Встал рядом, отметив болезненную худобу кистей.

– Здравствуй, Тиль, – как-то жалко улыбнулась мне она.

– Здравствуй, – ответил так же беспомощно.

Помолчали.

– Я волновалась. Слушала каждого школяра и трубадура, чтобы узнать о твоих проделках. Много раз мое сердце готово было разбиться – когда тебя сочли сваренным в ведьминском котле в Швабии, когда за тобой гнался маркграф…

– Не важно, – оборвал я, вглядываясь в ее глаза, вспоминая наконец, что такое – чувствовать.

– Ты прав.

– У нас была одна ночь…

– И вновь прав. Только не отпускает, правда?

Усмехнулся. Вышло – горько.

– Не считай меня плохой женой, блудницей, дрянью, – попросила она. – Я люблю мужа. Обожаю детей – у нас с ним мальчик и девочка. Но я люблю и тебя – и это разрывает меня на части, оттого я больна. Врачи разводят руками, но мне известна причина, моя милая, добрая причина.

– Не так уж я и добр.

– Я согласилась на встречу, – продолжила она, почти захлебываясь, – в надежде, что увижу – и разлюблю. Затем ты это и предложил. Не ври.

– Затем, – согласился я.

– Не помогло. Сделай что-нибудь, Тиль. Заставь меня разлюбить тебя.

– Сделаю. Клянусь.

– Возьми. Этот платок я подобрала в твоей комнате в замке. Его носила у сердца все эти годы. Он настолько же мой, что и твой. Пусть будет памятью о твоей Лауре. Мне будет плохо без него… но я хочу, чтобы знак моей любви был у тебя.

Я молча взял плат – почти забытый. Знавший смех, и слезу, и кровь.

Кивнул – и пошел к набережной.

Тут мне делать было нечего.