Олег Быстров – Русская фантастика 2017. Том 2 (страница 71)
Осталось нажать кнопку звонка…
Щелкнул замок. Из динамика раздался голос Одинцова:
– Заходи, Максим!
Встретил на крыльце, проводил в гостиную, предложил сесть.
– Я постою, я ненадолго. Мне еще обратно ехать. Насижусь.
– Зачем приехал, Макс?
– Хочу тебя вернуть.
– Бесполезно!
– Можешь меня просто выслушать?
– Будто у меня есть выбор! Говори! – Одинцов развел руки в стороны.
– Ты ошибся, Боря. Никакого «стеклянного дома» не будет. Добрые люди сначала грохнут тебя, потом зачистят всю нашу компанию. Технологии отберут или уничтожат.
– Меня не вычислят. Я не оставляю следов. Вообще!
– Именно поэтому и вычислят. Следов нет, а инфа сливается. Гениев твоего уровня не так уж много. Ты особо не засвечен, поэтому тебя искать будут долго. Но все равно найдут. И тогда никакая «берлога» не спасет. Вопрос нескольких дней. В спецслужбах не только идиоты работают. Ты классный разведчик, но порядочный человек, я тоже не самая большая сволочь, хоть и директор, поэтому у нас нет шансов. Миром правят нелюди. Раскладов много, и все плохие. Тебя будут пытать и заставят работать на них; тебя грохнут, а технологии заберут и освоят; тебя грохнут, а технологии освоить не смогут. Мы в этих раскладах тоже не жильцы. Всему «Тонкому миру» устроят «случайную» смерть. Сам знаешь, они это умеют. Спецслужбы не тимуровцы, они не выпустят твою технологию в мир. Ты посягнул на власть. Такое не прощают!
– И что делать?
– Убирай из «берлоги» свою «тимирязевку». Иванченко перевезти поможет, у него опыт есть. Работай с обычными кодами. Личные фото не качай. Сто лет они мне нужны! Я же просто просил защиту пощупать! Хочешь, вообще уходи из разведки. Занимайся только защитой информации. Станешь безопасником. Хочешь – переходи на тренерскую работу: учи молодняк. Платить буду столько же! Что угодно делай, только возвращайся и разбери свою чудо-технику! Я жить хочу, Боря! Ты же нас всех угробишь! Ну давай на колени перед тобой встану?!
– С ума сошел?! – Одинцов быстро подхватил начальника и осторожно посадил его в кресло. – Дело не во мне! Это просто технологии! Кто-то другой додумается!
– Да щаз! – Директор вскочил с кресла. – Ты переоцениваешь наших коллег! Твоего Бакстера биологи не очень-то уважают, и мимозы твои тоже себе на уме: те еще капризули – не с каждым на контакт идут. Будешь молчать, никто не додумается. Возвращайся и работай по старинке! Нет технологического прорыва и не будет. Ты случайно вылез на следующий уровень. Случайно! Все! Залезай обратно! Не спеши хоронить великую эпоху!
Одинцов стоял в «берлоге» перед последним горшком с мимозой стыдливой (Максим Васильевич разрешил оставить для красоты).
– Вот и все, стесняшка, одна ты у меня теперь. Провода убрал, оранжерею убрал, начальство должно быть довольно. Придется работать без проводов. Так даже лучше. В разведку тебя брать запретили. А про защиту никто ничего не говорил! Ты уж маякни, если внешний контур обойдут. Сразу отрубай трафик. Ладно? А дальше я сам.
Листочки на ближайшей веточке сомкнулись и разомкнулись. Раздался приятный звуковой сигнал. Стальная сфера в углу засветилась зеленой полосой.
– Вот и отлично! Все лучше, чем с проводами.
Только успела переодеться – на пороге появился Одинцов. Приличный костюм с галстуком, в руках – пакетик, огромная коробка конфет и на ней – стеклянная банка с чайными «жемчужинами».
– Здравствуйте, Любочка!
– Здрасьте, – прошептала Люба. – Кажется, жизнь налаживается.
– Боюсь, в ящик эта коробка не влезет, но надеюсь, вы что-нибудь придумаете. Держите.
– А не надо ничего придумывать, Борис Егорович! Пусть на столе лежит. Другим наука будет. Спасибо огромное!
– Это тоже вам. – Он протянул ей пакетик. – Слышал, вчера у вас были сложности из-за меня. Покорнейше прошу прощения!
Люба заглянула в пакетик: три упаковки ее любимых колготок нужного размера. Пакетик тут же исчез в нижнем ящике стола.
– Вы самый лучший разведчик! И даже не пытайтесь возражать!
– Добро! Никаких возражений! Ваша территория – ваши правила. Начальство, я так понял, еще не явилось. Вы позволите подождать его здесь?
Любу как током ударило. Так подорвалась, что кресло к стене укатилось.
– Вот и отлично! Вот мы с вами чайку и попьем! Садитесь поближе.
Она подошла к подсобному столику, налила из фильтра воды в чайник, щелкнула кнопкой и, глядя на красный огонек, подумала: «Конец великой эпохи – это ерунда, главное, чтобы великие люди оставались рядом».
Игорь Прососов
Zwergenlied
Велика и обширна Священная Римская империя! Многочисленны и добродетельны подданные ее, обильны зерном амбары, доблестны рыцари.
А в самом сердце империи торчит перстом из плоской, как стол, равнины гора, покрытая редколесьем. Над ней вздымает высокие стены замок Вартбург, чье название ни один адепт Веселой Науки не произносит без придыхания, твердыня культуры, поэзии и литературы в наш пошлый век, променявший право первородства на чечевичную похлебку будней.
Итак, цель моя была проста – добраться до Вартбурга, принять участие в поэтическом турнире[10] и всенепременно утереть нос завистникам и пустомелям, кои во множестве неприличном придерживались плана, до отвращения схожего.
Не было в те дни школяра, вечного студента, рыцаря, трубадура или повесы, не плетущегося к Вартбургу, в гордыне и наглости замыслив то же, что и я.
Наивные!
В любом случае у меня было преимущество – добытая еще в Кольмаре вороная. История с ней несомненно чересчур длинна, дабы приводить ее на этих страницах. Достаточно сказать, что в деле были замешаны: черная кошка, некий склонный к мздоимству стражник, веревочная лестница и полбочонка отменного масла.
Не важно. Преимущество повело себя по-свински, охромев где-то между Шварцвальдом и «нигде», притом второй пункт, подозреваю, был куда ближе первого. Пришлось вести животное в поводу, поминутно костеря и его, и стражника с кошкой, и выкинутые на ветер денежки.
На счастье, я учуял препаскудную вонь, понял, что она означает, – и не прогадал: прямо за поворотом дороги скрывалась скверного облика корчма.
Смердела она, прямо скажем, не фиалками. Запах честно и откровенно говорил: в богоспасаемом заведении, чья побуревшая крыша неведомым образом удерживалась поверх гнилых стен и перекрытий, каша прогорклая, а вино кислое.
Препоручив кобылу служке, меланхоличному деревенскому дурачку, велел привести лекаря – в смутной надежде, что если тварь и не удастся поставить на ноги, то, быть может, хотя бы получится сдать на колбасу селянам за пару пфеннигов.
Сам же направился внутрь, в смутной надежде ошибиться.
Надежда, как и принято в ее племени, оказалась дешевой курвой.
Получив у корчмаря – угрюмого хитрована со следами порока на лице – кружку пива, отдававшего капустой, и горшок капусты, напоминавшей вкусом скорее пиво, я притулился в уголке.
Нельзя сказать, что заведение ломилось от посетителей. Скучал над пустой похлебкой нищенствующий монах, за другим столом парочка рудокопов с близлежащей шахты угрюмо и методично обчищали в кости проезжего швейцарца, чей яркий берет загадочно мерцал в полумраке общей залы, справляясь с освещением, пожалуй, получше тусклых светильников.
Вечерело. Приперся из соседней деревушки лекарь, вернее – травник вида подозрительного и пройдошистого, разочаровав меня до озверения: выходило, что застрял я в этой дыре основательнейшим образом, до исцеления кобылы, кое обязано было произойти естественным образом, то бишь волею Господней, то бишь то ли да, то ли нет, то ли как выпадет снег, но на следующей неделе – верней всего. Что же до продажи зверюги – способных на такую покупку в округе никак не наблюдалось, равно как и идиотов, готовых сменять здоровую лошадь на больную, пусть и с доплатой.
В последнем мошенник уверял меня со всей основательностью, помянув для респектабельности Авиценну и Эскулапа.
С грустью проводив взглядом сельского грамотея, уносившего в кошеле значительную часть остававшихся у меня средств, и без того небольших, предался я греху уныния со всей доступной мне страстью.
Бросить столь ценное имущество не поднималась рука. От мысли пропустить воспетое в легендах состязание щемило сердце.
Тем временем корчма окончательно опустела. Умчался, бормоча проклятия, швейцарец, проигравшийся, но не сокрушенный; уплелся нетвердой походкой монах: очевидно, устав его, каким бы ни был он суровым, не предусматривал тех строгостей в умерщвлении плоти, кои с готовностью предоставляло наше ветхое пристанище; грустно и надрывно блевал на дворе один из рудокопов.
Дождь барабанил по крыше, а ветер так выл в трубе, будто вознамерился сдуть трактир, – что тот волк из сказки.
Оставшийся внутри рудокоп – вызывающе рыжий коренастый тип с охальной улыбочкой на устах – приглашающе махнул мне рукой и показал на недопитый кувшин с пивом.
Господа! Дамы! Что отличает истинного бурша, преуспевшего в науках и сдавшего экзамены по двум веселым искусствам – фехтованию и употреблению пива, от зеленого фукса или невоспитанного селянина?
Я отвечу честно и откровенно: понятливость и любовь к ближнему, исключительно эти два столь редких в наши дни качества!