Олег Быстров – Искатель. 2014. Выпуск №11 (страница 20)

— Спасатели говорят — метрах в двухстах. Они видели, что мужчина плыл спокойно и вдруг стал вести себя как-то неестественно: крутиться на месте, нырять столбиком, размахивать руками, будто начал траву косить. Они поспешили к нему на катере, но опоздали. Пловец нырнул в последний раз и не вынырнул. Аквалангисты обнаружили его тело только через полчаса в пятистах метрах от места происшествия. Это их озадачило: полагают, что утопленника за это время могло снести самое большее метров на сто. Вот так. Жаль Семена Ивановича. Он был хорошим человеком. И как начальника мы его любили. Строгий был, но справедливый. Таким он и останется в нашей памяти.

— Ты веришь в его естественную смерть? — задумчиво спросил Воробьев.

— Я уж и не знаю, что думать, — пожал плечами Шилов и вновь взял в руки фотографию.

— Это он? — спросил Ярцев и взял у майора цветной снимок.

— Да.

С фотографии на Ярцева смотрел подполковник с большими залысинами на высоком лбу и печальным взглядом серых глаз.

— Он человек семейный?.

— Жена — врач и два сына. Младшему семь. Старший юридический институт окончил и сейчас учится в аспирантуре. Хорошая была семья, дружная.

— Зыков уезжал на курорт с женой?

— Один. Первый раз. В этом году у супруги не сложилось с отпуском. Ее недавно назначили главным врачом и попросили повременить с отпуском. Семен Иванович не хотел уезжать один, но жена настояла. Он сам мне об этом говорил. — Вздохнув в очередной раз, майор продолжил: — Через три часа самолет, группа наших офицеров вылетает за телом погибшего.

— Да-а, не в добрый час мы к вам пожаловали, — покачал головой Воробьев. — Наши соболезнования семье Семена Ивановича и сослуживцам по работе.

Шилов кивнул.

Повисла короткая пауза. Первым нарушил ее полковник Ярцев.

— Валентин Афанасьевич, вас не удивляет то обстоятельство, что мы даже не заикнулись о заместителе начальника по режиму майоре Ляховиче, убитом в ресторане? Он преступник. У нас имеются веские неопровержимые доказательства.

На заявление Ярцева Шилов ответил как-то безразлично:

— Я не удивлен. Чувствовал, что Ляхович проворачивает какие-то свои делишки, но конкретно у меня на него ничего не было. Я говорил однажды с начальником, но Семен Иванович махнул рукой и сказал: «Валентин, не трогай Ляховича. Это страшный человек. Я хочу спокойно доработать до пенсии. И тебе того желаю. Не суйся в те дела, которые не касаются конкретно твоих служебных обязанностей». На этом наш разговор тогда и закончился. Я и следователю вчера все это сказал. Говорил и о том, что мне ничего не было известно о подпольной лаборатории, где печатали фальшивые деньги, и о том, что мне ничего не известно о распространении наркотиков среди заключенных. Собственно, мне больше нечего добавить. Завтра похороны Ляховича. Я на них не пойду. Предполагаю, что никто из наших сотрудников тоже не пойдет.

— Интересные дела тут у вас творятся, — нахмурился Воробьев, — и то, что была устроена инсценировка убийства зэка Баранова, после чего он разгуливал на свободе и совершал новые преступления, тебе, майор, тоже ничего не известно? Можешь ничего не отвечать. Я примерно знаю, что ты можешь ответить. Уверен, что следователи во всем разберутся.

Шилов молчал, потупив голову.

— Нам нужно повидаться с заключенным Неустроевым, осужденным к пятнадцати годам за фальшивомонетничество, — продолжил сухо полковник Воробьев.

— С Неустроевым? — переспросил майор и торопливо нажал на кнопку. — Пожалуйста. Сейчас вас проводят.

Вошел угрюмый здоровенный прапорщик и произнес:

— Слушаю, товарищ майор.

— Митрич, организуй встречу товарищам полковникам с Неустроевым, — приказал Шилов.

— Это можно, — флегматично ответил Митрич, — но ведь Консультант не будет разговаривать. Что зря суетиться?

— Он что — немой? — поинтересовался Воробьев.

— Не немой, но не разговаривает с сотрудниками полиции, — несколько смущенно ответил майор. — Не любит полицейскую форму. Может, вам переодеться в цивильное? Я что-нибудь подыщу.

— Послушай, майор, — сурово оборвал его Воробьев, — не превращай колонию в балаган. Не нравятся мне ваши здешние порядки.

— Извини, Юрий Юрьевич. — Шилов вытер платком вспотевший лоб. — Не могу же я силой заставить его говорить. Но вы не беспокойтесь, я все улажу.

После этих слов майор вытащил из тумбочки блок сигарет «Кент» и отдал прапорщику.

— Возьми. Передай Консультанту и скажи, чтобы отвечал на все вопросы уважаемых полковников.

— Это другое дело, — усмехнулся прапорщик, — за такое курево он может целый день звонить. Только слушайте.

Ярцев и Воробьев многозначительно переглянулись. У Ярцева заиграли желваки, но он смолчал. А Воробьев не сдержался.

— Валентин Афанасьевич, меня просто удивляют твои методы воспитания заключенных.

— Но ведь я хочу как лучше, — вымолвил майор, не понимая, чем не угодил полковникам.

Воробьев махнул рукой и, тронув прапорщика рукой за плечо, сказал:

— Ладно, пошли.

Молча прошли по мрачным, давно не крашеным коридорам, через три железные двери и стали подниматься по железной винтовой лестнице на третий этаж.

Воробьев, наиболее нетерпеливый, спросил прапорщика:

— Далеко еще?

— Половину прошли, — лениво ответил тот, позвякивая ключами. И вдруг оживился: — А вы знаете, в какой камере сидит Консультант?

— Скажешь — будем знать, — отпарировал Воробьев.

— В той одиночке, где сидел злодей века — маньяк Ярушенко. И спит на его нарах. Консультант даже гордится этим.

— Было бы чем гордиться, — усмехнулся Ярцев. — Неустроев ведь не мокрушник. Отчего это у него вдруг любовь к маньякам проявилась.

— Не знаю, но он сам просил хозяина перевести его в эту камеру. Думается, для пущего авторитета. Мечтает стать вором в законе. В ближайшее время собирается короноваться. А еще он высказывал опасение, что на него может быть совершено покушение, а в одиночке ему будет безопаснее.

— Вижу, прапорщик, информация у вас поставлена на уровне, — заметил Воробьев.

— Работаем, товарищ полковник, — не без удовольствия ответил прапорщик.

— Но почему он боится покушения? — спросил Ярцев. — Он называл причину? Говорил кого опасается?

— Об этом он не распространялся, — с прежним равнодушием ответил прапорщик и кивнул в сторону: — Проходите сюда.

Они повернули в короткий коридорчик, и прапорщик уведомил их:

— Вот в это специальное помещение я Консультанта и приведу. Вы проходите вправо, а он будет слева.

Прапорщик неторопливо ушел, позвякивая ключами, а Ярцев с Воробьевым прошли внутрь спецпомещения.

Узкая комната была разделена решеткой пополам, мебель — деревянные столы и стулья — намертво прикручена к полу. Под потолком две горящие лампочки в металлической оплетке — по одной в каждой половине комнаты.

Прапорщик привел Неустроева и закрыл за ним дверь. Ярцев незаметно включил в кармане пиджака диктофон.

Заключенный неплохо выглядел для своих сорока трех лет, из которых более половины провел за решеткой: чистая роба, взгляд карих глаз умный, проницательный, руки с длинными тонкими пальцами.

Некоторое время обе стороны молчали, изучая друг, друга. Затем Неустроев достал пачку «Кента», распечатал, ловко щелкнул по донышку пачки пальцем и взял в рот выскочившую наполовину сигарету. Прикурил от зажигалки, глубоко затянулся дымом и, выдыхая его через нос и рот, вежливо поблагодарил:

— Спасибо за сигареты. Хорошие.

— На здоровье, Андрей Владиленович, — откликнулся Ярцев.

— Вижу, граждане полковники, вы ко мне с подходцем. Значит, что-то серьезное вас интересует. Если ко мне по-человечески, то и я могу без «понтов» и всякой там блатной лексики. Люблю интеллигентный разговор. Сами понимаете, поговорить здесь о возвышенном не с кем.

— Вот и хорошо, Андрей Владиленович, — кивнул Ярцев. — Приятно побеседовать с человеком высокого интеллекта. Кстати, я не в курсе вашего образования.

— Томский химико-технологический институт, — ответил Неустроев, и было заметно с какой гордостью он это сказал.

— И где работали?

— На томском полиграфическом комбинате. Совсем немного. Затем «черный ворон» переехал мою жизнь.

— Но в этом, наверное, вы сами были виноваты?

— Я никого не виню. С юных лет меня с чудовищной силой привлекало производство дензнаков. Это такая болезнь — азартнее картежной игры. Не хвалясь, скажу — я достиг в этой области значительных успехов. Могу дать кое-какие советы Гознаку. Но почему-то этот мой чисто мирный интерес оказался несовместимым с нормами уголовного Кодекса.

— Как нам стало известно, ваше тюремное погоняло — Консультант?