Олег Блоцкий – Предатель стреляет в спину (сборник) (страница 32)
Стрекозов поступал по-другому. Он разбивал взвод на две части: одна была духами, другая – шурави. Задача духов – подготовить засаду, цель шурави – не попасть в нее и первыми уничтожить духов. Такие занятия проходили без стрельбы, но все равно были очень поучительными.
Когда грязные, потные солдаты собирались вместе, Стрекозов подробно обговаривал каждый момент «боя» и не уставал повторять: «В преферансе есть золотое правило – не считай соперника дурнее себя. Так и здесь. Сироткин, какого черта ты вел группу по тропе? Если есть возможность идти рядом – иди. Ведь тропы минируются. Нет, прешь напролом, как кабан. Мало того, что сам погибнешь, так и других за собой потянешь. Далее, когда я скомандовал вводную – Сироткин подорвался на мине, зачем вы всей группой, скопом, как бараны, побежали к нему? Я вам повторяю последний раз: при подрыве к пострадавшему идет всего один человек. Остальные не стоят столбами, не глаза лупят, а залегают или прячутся за камнями. Тот – один – внимательно проверяет местность на предмет наличия мин, пытается понять, нет ли засады, и только после этого оказывает первую медицинскую помощь. После чего раненый выносится с поля боя или, точнее говоря, места подрыва. Кстати, вы знаете, как оказывается медпомощь?»
Взвод прятал глаза, и Стрекозов начинал обстоятельно, медленно и спокойно объяснять новую, возникшую тему.
5. В кишлаке
Кишлак встретил взвод тишиной.
Солдаты бесшумно скользили вдоль стен, опасливо заскакивали в дома, но везде было одно и то же – пустота и разгром: сорванные с петель двери; разодранные небольшие прямоугольные подушки; выбитые стекла в крохотных оконцах; стены, покрытые, словно язвами, следами пуль; приземистые сарайчики-клетушки, оскалившиеся черными распахнутыми провалами входов; разворошенные или сожженные стожки сена в узких дворах; валяющиеся распахнутые деревянные сундучки. В пыль было втоптано их содержимое: фотографии, небольшие зеркальца, дешевые пластмассовые бусы, разноцветные расчески и гребни.
В одном из переулков валялся ишачок с большим, как бочка, животом. Ноги торчали в разные стороны упругими сухими жердями. Кровь натекла под него черной лужицей. Большие лиловые глаза были раскрыты. На них и многих неровных дырах в теле скопились мухи.
– Не было духов. Только наши. – Мухамадиев нагнулся и всматривался в следы, которые виднелись на дороге. – Спокойно ходили, спокойно стреляли, как в тире, – прибавил он и загадочно улыбнулся.
Стрекозов и сам давно понял, что духов здесь не было. Но все увиденное по-прежнему настораживало, держало в напряжении, и палец на спусковом крючке не ослабевал.
Лейтенант услышал, как за спиной о чем-то заспорили Клеткин с Сироткиным, и Гена чуть громче, чем надо, зло выругался: «Вот гады! После них сплошной облом. Даже напрягаться не стоит».
Дорога вывела взвод на полуперекресток. Прямо перед Стрекозовым, за невысокой стеной, виднелось небольшое здание с шарообразным куполом – мечеть. Перед ней были воткнуты палки с привязанными лентами.
Мухамадиев поднял с земли разодранную книжицу в зеленоватой обложке и протянул ее Стрекозову:
– Коран. Видели?
Взводный равнодушно взглянул на запыленную книжонку.
– На хрен она мне сдалась?! Выкинь!
Лейтенант свернул направо – в сторону, где бушевал огонь.
Мухамадиев юркнул во дворик, забежал в прохладную, полутемную мечеть, оставил там Коран и бросился догонять взвод, покачивая головой. Демеевцы и здесь поработали на совесть – молитвенных ковриков не было.
На небольшой площади, придушенной сизым дымом, Стрекозов остановился.
Слева горели дуканы. Желто-красные всплески огня вываливались из раскаленных бочек, жирные клубы дыма выплескивались и толчками, расширяясь, уходили вверх. В воздухе черным тополиным пухом летала сажа. Она дьявольским снегом опускалась на одежды солдат, землю и лопнувшие, разрезанные мешки, которые во множестве валялись на земле. Неровные горки риса и белые лужицы муки были испещрены многочисленными точками, словно пожирались полчищами ненасытной тли.
Справа, вдоль тоненького арыка с серыми сухими стенами и влажным вязким дном, стояло три дерева с пышной листвой. Она давала обильную тень, которая легла сейчас на добрую половину площади.
В тени, словно две большие тряпичные куклы, соединенные нитями с веткой, висели люди. Стрекозов медленно пошел в их сторону, опустив ствол автомата к земле и жестом приказав солдатам рассыпаться по площади, перекрывая все проулки, ведущие к ней. За лейтенантом, как два верных телохранителя, безмолвно маячили Локтионов с Абрамцевым.
Гудение огня; черная копоть, хлопьями падающая на труп старика с вывалившимся языком, на разбросанные в беспорядке мотыги, топоры и какие-то непонятные железяки, на мясистую листву, в ручеек, омывающий корни деревьев, – все это показалось сейчас Стрекозову чем-то ирреальным, неестественным, загадочным, какой-то дикой усмешкой неведомых, злых сил над ним и всем взводом.
В глубине сознания лейтенанта возникало и разрасталось ощущение, что все это он где-то уже видел. Причем так же ясно, отчетливо, до самых мельчайших подробностей, до самой последней черточки. Такой, например, как разорванная под мышкой у афганца рубаха или прожженная сигаретой дырочка на кофточке у старухи.
Стрекозову казалось, что давным-давно, много лет назад, он точно знал, что столкнется со стариком, голова у которого свернута набок, а на лице большими родимыми пятнами – запекшиеся кровоподтеки; что он так же – в упор, с расстояния в два шага – будет смотреть на тощую, маленькую, сморщенную старуху с редкими седыми волосами, что рядом с повешенными стоит не он, а какой-то другой, малознакомый ему человек. Сам же взводный смотрит на него – в разбитых ботинках, маскхалате, схваченном ремнем, – откуда-то со стороны. И этот малознакомый человек ясно видел, как внимательно рассматривает взводный умерших, парашютные стропы, на которых подвешены они к толстой коричневой ветви.
Чувство было достоверным и неотступным. Лейтенант понимал всю бредовость своих ощущений, но победить их был не в силах. Не мог понять, что с ним происходит. «Не сошел ли я с ума?» – думал Стрекозов, и страх тоненькой холодной змейкой скользнул меж лопаток.
– Уходить надо, – раздался вдруг голос Мухамадиева. – Нечего здесь делать.
Взводный вздрогнул и посмотрел на сержанта. Губы того были сжаты, а сам он походил на подобравшуюся к прыжку кошку.
– Уходить надо, – настаивал Муха. – Ушел Демеев. Минут тридцать. А может, и меньше.
– ???
– По ним вижу. Повесили и сразу ушли.
– Почему повесили?
Мухамадиев пожал плечами.
– Не знаю. У Демеева спросите.
– Собирай людей, – приказал недоумевающий взводный, желая как можно быстрее встретиться с Демеевым.
Солдаты поодиночке проходили рядом с мертвецами, рассматривали повешенных, сплевывали, как когда-то в мирной жизни плевали, увидев раздавленную кошку на дороге, и торопились за командиром.
Усталой муравьиной цепочкой люди уходили прочь.
Стрекозов направлялся в соседний кишлак – место сбора двух групп, туда, где был Демеев.
6. Встреча
– Ты где должен находиться?! – кривился Демеев, угрожающе надвигаясь на Стрекозова. – Ты что, приказ нарушаешь?! Тебе ясно было сказано – до сигнала никуда! У тебя что – задачи нет?! Ты почему где попало шляешься? Ты что за мной хвостиком таскаешься?
Маленький, крепко сколоченный ротный, блестя глазами, неутомимо наседал на Стрекозова, и, казалось, вот-вот примется молотить его сильными обветренными кулаками.
– Я… я думал, – запинаясь, начал взводный и сам поразился своему дрожащему голосу и той неуверенности, которая охватила его.
– Думал. Он ду-мал! – окончательно распалился Демеев. – Индюк тоже думал, но в суп попал. Ты не думать должен, а приказ выполнять, лейтенант! Почему фланг оголил? Почему самодеятельностью занялся? Да в Отечественную за такие дела – к стенке! В то бы время я сам тебя пристрелил! Мы с тобой в бригаде разберемся! Почему струсил? Почему из кишлака драпа дал?
– Я? Трус?
– Да, да! Трус! – Скалил желтые прокуренные зубы Демеев и беспокойно бегал по узенькой полутемной комнате. – Мы тебя судить будем!
Взводный понял, что это не пустые угрозы, и его начала бить мелкая, противная дрожь.
– Меня?! Судить?! Да я спасать вас шел! А вы, вы, ты… людей в это время вешали, – выпалил лейтенант затаенное, ощущая сейчас одну лишь ненависть к этой маленькой самоуверенной сволочи.
Демеев остановился, выкатил глаза и занес кулак.
Стрекозов отпрянул и принял боевую стойку, вынося левую руку вперед.
– Только троньте, – многообещающе произнес он.
Рука капитана раскачивалась в воздухе и похожа была на тело змеи, готовящейся к нападению. Затем она скользнула вниз.
– А что ты видел?
– Все!!
– Это духи, духи! – взвизгнул Демеев и затопал ногами. – Что ты понимаешь, пацан? Они отстреливались, напали. Их брать пришлось!
– Брать! Стариков? И даже не раненых? – Дрожал Стрекозов.
– Щенок, гнида, много ты понимаешь? – Рот Демеева свернулся набок. В уголках скапливалась слюна. – Вот посмотри, это мы захватили. Оружие, пулемет, два «Бура», винтовки, пистолет, гранаты. Вон, вон они лежат, в мешке. Разверни, убедись. Духи они сволочные, а не старики. Именно такие гады нам в спины стреляют!! Вон оружие, не туда пялишься!