Олег Блоцкий – Предатель стреляет в спину (сборник) (страница 18)

«Откровенность всегда против тебя, – думал Виктор, – особенно здесь, в Союзе. Никогда и ни перед кем не надо раскрываться. Обязательно предадут. Тем более девушки».

Еще Егоров думал о том, что в этой мирной жизни он понять ничего не может и вряд ли в ней когда-нибудь разберется. То ли дело там, где было все очень просто: стреляй, чтобы выжить; считай дни до замены и тоскуй по Родине.

А здесь он все больше грустит по войне, из которой вышел; по страху, липнувшему к нему после перестрелок; по отчаянной, до истошного внутреннего крика, тоске по дому, которая сжимала сердце по ночам, когда он сидел на ступеньках модуля и смотрел на вязкое черное небо, думая, что здесь он, наверное, и подохнет.

«Странно, – размышлял Виктор, – человек постоянно ждет, что завтрашний день окажется лучше предыдущего. Поэтому день сегодняшний он проживает второпях, лишь бы как, стараясь скорее очутиться в завтра.

А когда он там неизбежно оказывается, то с потрясением убеждается: здесь тоже ничего особенного не происходит. И так – день за днем, месяц за месяцем, год за годом. В итоге – все ожидания впустую: счастья по-прежнему нет, а время ушло.

Тогда ты начинаешь оборачиваться, – думал Егоров, – и вдруг замечаешь в прошлом по-настоящему счастливые дни, которые казались тебе в то время обычными, совершенно будничными, ничем не примечательными».

Вспоминалось детство: раннее летнее утро, рваный легкий туман над рекой-зеркалом, долгая желтая песчаная отмель, натянутая леска, брошенные в воду переметы, с помощью которых они ловили с мальчишками рыбу; теплая, расцветающая весна, большая березовая роща и сок, который струится с деревьев в банки, привязанные пацанами к стволам; осень, бабье лето, паутинки, влекомые по воздуху легким ветерком, багрянец и желтизна стоящих вдали лесов, к которым катит он с товарищами на великах.

Сейчас Виктору вспоминалось все: как в Афгане почти до рассвета играли они с ребятами в преферанс; как варили картошку в госпитальном электрочайнике, потому что очень хотелось есть, а жратва в столовой была скудной и отвратительной; цепочки солдат бегут к вертушкам, лопасти которых начинали вращаться все быстрее; горные реки, где кипенно-белая вода с шумом билась о камни; дрожащее нутро вертолета, на дне которого он лежит на носилках; солнце, встающее над розовыми конусами гор.

И казалось все это ему таким близким и счастливым, что остро, до звона в ушах, захотелось обратно. Тем более что его ничего не связывало с этой жизнью. Хрупкий мостик в завтра рухнул.

Люди, море, приятный летний вечер, водка – ничего не радовало Егорова.

«Так где же оно, счастье, – думал он, – и есть ли оно вообще? Может, было бы лучше, чтобы меня там убили?»

Он выпил водки, глотнул пепси прямо из горлышка и закурил.

Темнело. Вдоль берега, взбегая к горам, потянулись огоньки, складываясь в долгие красивые гирлянды.

Много лет назад самым волшебным временем для Егорова с сестренкой были дни, когда в доме вдруг появлялась свежая, пахнущая зимним лесом елочка. Родители наряжали верхушку, а Виктор с Танюшкой – разлапистые нижние ветви.

Сестренка постоянно путалась под ногами, хныкала, что уже совсем большая, и пыталась вскарабкаться на стул, чтобы обвить невесомыми тоненькими серебристыми нитями все деревце.

Отец подхватывал Танюшку на руки, и она, смешно болтая ножками в сползающих колготках, старательно цепляла «дождик» на каждую веточку.

Потом все кричали: «Елочка, зажгись!», и громче всех – Танюшка. В темной комнате становилось вдруг необычайно тихо, и, словно по волшебству, возникала елочка, опутанная разноцветными мигающими огоньками.

Сестренка визжала от восторга, хлопала в ладошки, прыгала возле мохнатого деревца так, что начинали раскачиваться игрушки, и все восклицала: «Дед Молоз, выходи! Дед Молоз, где ты?»

Виктор смотрел на полукольцо гор в оплетке огней и вспоминал островерхие нагромождения скал и базальта, которые после захода солнца становились холодными, черными, безжизненными, во тьме абсолютно невидимыми, и от этого все вокруг казалось еще более враждебным.

Сейчас, слыша мерный шум моря, набегающего на берег, ритмичную, упругую музыку, многоголосицу за соседними столиками, глядя на огоньки вдоль побережья, Егоров вдруг поймал себя на мысли, что именно в эту минуту он не совсем уверен в действительности своего прошлого. Было ли оно на самом деле?

Чем чаще посещали Виктора воспоминания, тем больше он в них запутывался. Порой ему начинало казаться, что все это происходило не с ним, а с другим человеком, который потом ему об этом подробно рассказал, не упустив и мелочей, делающих любое повествование более выпуклым.

Иногда Егорову казалось, что никакого Афгана вообще не было, что все это бред, сон, кошмар.

Но, дотрагиваясь до двух небольших синеватых вмятин на левой руке, он с горечью понимал: было. И он помнит все до крохотных подробностей: холодной и эластичной руки мертвеца, которую он ухватил, чтобы убитый не слетел с несущегося в ночи по разбитой дороге бронетранспортера; косо подрезанных слипшихся волос на окровавленной голове афганского пацаненка, лежащего под дувалом; пряного, терпкого запаха наркотиков в душном чреве бэтээра.

«Может, такие детали лучше всего и запоминаются», – подумал Егоров.

– Дед Молоз, – неожиданно вслух произнес Виктор, тут же оглянувшись, но всем вокруг по-прежнему было наплевать на него, и он вновь произнес, но значительно тише: – Дед Молоз! Я подалки вам плинес! – Вспомнился жаркий день, небо над головой, словно застиранная солдатская простынь, короткие резкие тени, углами вонзающиеся в матовую пыль внутреннего дворика гауптвахты, где Виталька с Файзи пытали духа-караванщика, захваченного накануне мотострелками в одном из кишлаков.

Виталик хладнокровно затянул удавку на его шее так, чтобы ею можно было спокойно владеть простым движением ноги.

Втроем они сидели на лавочке, курили, лениво перебрасывались словами, и ротный время от времени говорил:

– Дед Мороз, дед Мороз, он подарки нам принес. – И вытягивал ногу.

Дух валялся на земле задыхаясь. Он извивался в пыли, взбивая ее ногами, широко раскрывал рот, и штаны его темнели. Резко и неприятно запахло мочой. Офицеры морщились и крутили носами.

Потом капитан с трудом ослаблял рукой петлю. Караванщик – высохший морщинистый сорокалетний мужик, которому на вид можно было дать все семьдесят, – хрипел, хватался за горло, кашлял и медленно приходил в себя. Багровая полоса, словно узкий ошейник, охватывала его горло.

Затем он плакал, уткнувшись в колени ротному, стараясь обхватить их руками, и все повторял: «Я ничего не знаю! Я ничего не знаю! Я ничего не знаю!»

Перед его исказившимся от страха и боли лицом плавала армейская топографическая карта, и вопросы следовали один за другим: «Где новые караванные тропы? Куда пойдет караван дальше? Места дневок? Какое оружие получила банда Хайрулло? Где оно?»

– Я ничего не знаю! Я ничего не знаю! – сипел афганец и тянулся поцеловать пыльные, в застарелых рисунках грязи офицерские кроссовки.

– Биляд такой! – возмущался Файзи, стараясь попасть караванщику носком прямо в подбородок. – Свой черный рот убери, биляд душарски!

– Дед Мороз, дед Мороз! – почти меланхолично напевал разведчик.

Караванщик корчился в пыли.

– А может, он действительно не знает? – предположил вдруг лейтенант.

Виталик с Файзи переглянулись и засмеялись.

– Знает, биляд, знает, – уверенно сказал Файзи и, вскочив с лавки, вдруг резко саданул афганцу прямо в пах.

Тот завыл, сворачиваясь в клубок, и завертелся по земле, словно волчок.

Чуть позже выяснилось, что караванщик в самом деле знал. Он рассказал офицерам всё, и даже сверх их ожиданий. Афганец продал всех. Новые черные полосы – караванные тропы – шрамами вспарывали коричневый рельеф гор, окружавших зеленую долину со всех сторон.

А за решетками камер гауптвахты, в которую был превращен обычный крестьянский дувал, виднелись исхудавшие солдатские лица. Это были подследственные, которых отправляли на Родину, чтобы надолго упечь в тюрьму: за мародерство, грабежи, убийство мирных жителей… И за то, что некоторые из солдат не только не желали стрелять первыми, но и вообще не хотели стрелять.

Однако для всех отказников зона в Союзе была настоящим спасением. Если бы они остались в подразделениях, их неминуемо убили бы бывшие товарищи, которые на своей шкуре прочувствовали еще один закон войны: если в бою ты не стреляешь, значит, делаешь духов сильнее и подставляешь нас, гад.

В тот же вечер Виктор с Файзи накурились анаши. Они лежали на кроватях и после долгих затяжек медленно прихлебывали зеленый несладкий чай из пиалушек.

– У тебя есть девушка? – внезапно спросил таджик.

– Нет, – расслабленно ответил Виктор.

– У меня есть, – вздохнул Файзулло.

– На свадьбу пригласишь?

– Какая свадьба? – расстроился старлей. – Какая свадьба? Ее родители – баи. Отец, биляд, шишка большой в Душанбе. Они ей другого нашли, биляд.

– А она тебя любит?

– Очень сильно! Очень! – встрепенулся таджик. – Она красивая. – И, немного погодя, протянул фотографию.

На лейтенанта печально смотрела большеносая девушка с густыми черными волосами.

– Да, красивая, очень. Повезло, – сказал Егоров, привыкший уважать выбор своих друзей и уже давно не ломавший голову над тем, почему рядом с невзрачной девицей, как правило, оказывается симпатичный парень, или же наоборот. Чужая душа – потемки, и заглянуть туда не дано никому, кроме влюбленных.

Переводчик бережно спрятал фотографию, довольно осклабившись. На мгновение морщины на его лбу расправились, но затем брови вновь сошлись к переносице.

– Его родители тоже баи, биляд, очень богатые. Пайсы-майсы море имеют. Отец чуть ли не главный коммунист в городе, биляд. А он в университете учится, шакал.

– Вот, сука, – сказал Виктор. – Сверни ему шею. Поезжай в командировку с грузом «двести». Потом в Душанбе. Нигде не светись. Убей, и сразу сюда. Никто не догадается.

– Я сам так думаю, биляд, – оскалился Файзи. – Знаешь, Витя, когда я духов пытаю, то всегда его вижу, биляд. Мы здесь, как шакалы последние, а он на машинах по ресторанам проституток возит, биляд паршивый. Обязательно убью. Он смеялся надо мной тогда.

– Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

– Ай, правильно сказал! – обрадовался таджик, с трудом доставая из нагрудного кармана спецназовской куртки песочного цвета тоненькую записную книжечку. – Дай, запишу, биляд. Я, когда его поймаю, так и скажу, биляд.

Потом офицеры выкурили по косячку и, чувствуя, как окончательно наливаются тяжестью тела, медленно заструились наркотическими грезами во Вселенную.

Егоров не знает, что грезилось тогда Файзи, но сам он видел какую-то девушку с распущенными каштановыми волосами. Виктор летел к ней, вытянув руки, что-то крича, но выходило это совершенно беззвучно, и поэтому девушка не слышала его, ускользая все выше и выше в черном необъятном небе.