Олег Ауров – Город и рыцарство феодальной Кастилии: Сепульведа и Куэльяр в XIII — середине XIV века (страница 42)

Выражая коллективную волю своих членов через посредство общих собраний и выдвигая назначенных «ad hoc» представителей («добрых людей», персонеро, прокурадоров и др.), община могла реально влиять на систему власти. Подобные полномочия прослеживаются в сфере назначения королевских и сеньориальных министериалов, режима организации судопроизводства, а также взимания платежей и востребования повинностей. Символическим отражением особого места консехо в феодальной системе стало наличие у него собственных знаков власти — знамени, печати и др.

Указанные черты внешне сближали кастильскую территориальную общину с муниципальными учреждениями запиренейской Европы. Однако консехо не относилось и не могло относиться к их числу. Оно не обладало собственной, пусть даже ограниченной, юрисдикцией и не имело необходимых для ее реализации органов местного управления. В итоге его самостоятельность была лишь самостоятельностью объекта, а не субъекта власти. Статус общины определялся узами вассальной зависимости от короля и сеньора города. Именно между последними на условиях вассального контракта распределялся комплекс властных прерогатив над консехо. Общине же отводилось лишь скромное право влиять на формы и методы реализации королевской и сеньориальной власти.

Феодальные принципы определяли структуру консехо — от правового режима ее территории до статуса и полномочий действующих в ее границах должностных лиц, получавших свои полномочия не от сограждан, а от сеньора. И сама партикулярность общины была лишь следствием действия этих принципов. Раздробленность, свойственная организации феодальной власти, неизбежно порождала множественность уз вассалитета. Параллельная зависимость от короля как сеньора по рождению и от сеньора города создавала потенциальную возможность использования неизбежных противоречий между ними в интересах общины.

Отсюда и возникала некоторая свобода консехо в смысле свободы действий. Однако ее значение не стоит преувеличивать. Не поверхностный оттенок свободы, а глубокие и сущностные узы зависимости определяли статус кастильской территориальной общины. Вопрос об истоках этой зависимости станет предметом исследования в третьем разделе книги.

Раздел III.

Система землевладения в рамках консехо в XIII — середине XIV в.

и природа феодальной зависимости территориальной общины

Глава 1.

Наследственное владение и его роль в системе землевладения в рамках консехо

1. Характер наследственного владения

В качестве основной формы земельных владений в Кастильско-Леонском королевстве в текстах XIII — середины XIV в. выступает наследственное владение (лат. «hereditas», ст.-каст, «heredad»[619]), и консехо не было исключением из общего правила. Сразу же оговорюсь, что в качестве владельцев в текстах эпохи выступали представители разных социальных слоев и групп — от высшей знати до лиц явно непривилегированного статуса и скромного материального положения. Эта общая закономерность фиксируется источниками разных видов — от нормативных и документальных до нарративных.

Среди последних, вероятно, особенно любопытны свидетельства эпической поэзии, в том числе такого знаменитого памятника средневековой кастильской литературы, как «Песня о моем Сиде»[620]. Круг обладателей наследственных владений, фигурирующих в ее тексте, чрезвычайно широк — от монархов и представителей высшей (как светской, так и духовной) знати, а также Церкви до средних и низших слоев феодального класса (вассалов Сида) и даже лиц незнатного происхождения, например мавров — жителей захваченного Кампеадором Кастехона[621]. Подобную ситуацию фиксируют и хроники, например анонимная «Латинская хроника королей Кастилии» (ок. 1236 г.)[622] и созданная во времена Альфонсо X Мудрого старокастильская «Первая всеобщая хроника», завершенная при его сыне Санчо IV[623]. Столь же различно и конкретно-материальное наполнение понятия: в равной мере оно применялось для обозначения как небольших земельных участков сельскохозяйственного назначения (пашни, виноградников и др.), так и городов, принадлежавших феодальным магнатам. Все это позволяет говорить об очевидной универсальности правовой концепции «heredad» в противовес владениям иных категорий[624].

Для всех разнородных типов владельцев, упоминаемых и в хрониках, и в тексте «Песни…», обладание «наследственными владениями» нередко (хотя и не всегда) увязывается с постоянным проживанием в местности, в которой они расположены, т. е. с наличием у владельца заселенного дома (casa poblada)[625]. В этом смысле можно утверждать, что содержание 196-го титула пространного фуэро Сепульведы, увязывающего приобретение «heredades» в границах консехо с получением статуса местного весино и поселением в городе, — одно из проявлений общей закономерности. Причем в пределах консехо круг обладателей таких владений в социальном и сословном плане был не менее разнородным. Он включал как само консехо (речь шла о владениях, использовавшихся совместно, поскольку в их пределах находились залежи строительного камня, железных или других руд)[626], так и его членов — от представителей знати (infançones) и местного рыцарства до лиц незнатного статуса, например ремесленников. Не делая различий между сословной принадлежностью владельца, местное право Сепульведы и Куэльяра рассматривают «heredad» как владение единого типа[627]. Все владельцы в равной мере противопоставляются невладельцам — апанигуадо, тем, кто, по словам пространного фуэро Сепульведы, находится в зависимости от лиц, «чей хлеб они едят и в чьем "наследственном владении" проживают»[628]. В этом смысле землевладельцы, т. е. обладатели наследственных владений, несомненно составляли социальную основу консехо.

Не случайно фуэро уделяли значительное внимание регламентации вопросов, связанных с реализацией владельческих прав на наследственные владения. Они освещали принципы разрешения поземельных споров[629], предусматривали наказания за посягательство на знаки владений — moiones[630], регламентировали взаимоотношения между работниками (lauradores, obreros) и нанимателями-землевладельцами и т. п.[631] При этом местное законодательство последовательно утверждало свободный характер heredades. Оно признавало владельческие права как за мужчинами, так и за женщинами[632] и охраняло полную свободу владельца в хозяйственной жизни и получении доходов[633]. Оно запрещало посягательство на владельческие права, причем «Королевское фуэро» сохраняло их даже за находившимися в заключении и заботилось о соблюдении соответствующих прав малолетних и умалишенных[634].

Свободный характер владения проявлялся прежде всего в отсутствии очевидных связей между владельческими правами и необходимостью несения службы, как это было свойственно феодальному держанию. Договоры о передаче владельческих прав заключались публично и ничем не напоминали уступку феодальных прав[635]. Ограничения на наследование, куплю, продажу, обмен, дарение, а также передачу в держание (tenencia) или аренду были минимальны и были чисто техническими[636]. Существенной была лишь норма, сводившая круг владельцев к числу местных весино. Так, пространное фуэро Сепульведы запрещало их приобретение лицам, не проживавшим в пределах término: «de Cega acá»[637]. Кроме того, нельзя не упомянуть о преимущественном (но не исключительном) праве родственников продавца на покупку «heredades»[638], а также полный запрет на их продажу духовным лицам (omnes de Orden)[639].

Этот свободный характер землевладения в системе зависимого учреждения, каковым было консехо XIII — середины XIV в., выглядит внешне парадоксальным[640]: хотя в документах из архивов Куэльяра и Сепульведы фигурируют многочисленные факты востребования с обеих территориальных общин всякого рода явно непривилегированных платежей и повинностей, чаще всего именуемых serviçio, однако выполнение связанных с ним обязанностей как будто совсем не связывалось с владельческими правами податного населения.

Подобная же закономерность применительно к периоду XIII — середины XIV в. прослеживается в случаях, когда в качестве обладателей наследственных владений выступали представители знати, а также церковные и светские корпорации, в частности духовно-рыцарские ордена. При утверждении королями прав этих субъектов на их «heredades» в ходе разделов вновь завоеванных территорий не делалось никаких оговорок об обязательности предоставления службы за полученные земли. Правда, сама служба (seruicum, seruiçio) все же упоминалась в соответствующих актах, но она выступала не как следствие, а как причина получения владельческих прав. В качестве характерного примера можно привести грамоту о предоставлении участка в г. Медельине на правах наследственного владения королем Фернандо III Святым (1217–1252) магистру духовно-рыцарского ордена Алькантра Педро Хуанесу, изданная в 1234 г. в Берланге. Владения давались за «большую и славную службу», которую получатель сослужил королю во время взятия города и которую продолжал нести на момент составления документа, вне связи с получением земли[641].

2. Загадочное правило «год и день» в правовой концепции наследственного владения в XIII — середине XIV в.