Олег Ауров – Город и рыцарство феодальной Кастилии: Сепульведа и Куэльяр в XIII — середине XIV века (страница 2)
Общим местом стало отмечать, что любая работа по истории (в том числе и Средневековья) в известной мере является результатом соавторства. Это справедливо и для моего случая. Я признаю определенную зависимость от взглядов своих предшественников, имена которых будут названы в тексте работы, и отношусь к ним с глубочайшим уважением, сколь бы критично подчас ни звучали мои конкретные замечания по поводу выдвинутых ими концепций. Особенно признателен я своим учителям — Сергею Дмитриевичу Червонову (1955–1988) и Ольге Игоревне Варьяш (1946–2003), а также Владимиру Ивановичу Мажуге, влияние которого на формирование моих собственных представлений о сущности ремесла историка стало решающим.
Я также искренне благодарен всем тем российским и иностранным коллегам, под влиянием конструктивных критических замечаний которых я во многом по-новому взглянул на свой материал и на свои выводы. Назову лишь некоторые имена из многих, несомненно заслуживающих упоминания: доктор исторических наук, профессор И.С. Филиппов (МГУ), кандидат исторических наук, доцент Ю.П. Малинин, к сожалению, ныне уже покойный (СПбГУ), профессора Х.-А. Эскудеро, X. Альварадо Планас и Х.-К. Домингес-Нафрия (УНЭД, г. Мадрид), профессора X. Санчес-Арсилья Берналь и Ф. Мартинес-Мартинес (ун-т «Комплутенсе», г. Мадрид), профессор Я. Бак (ЦЕУ, г. Будапешт) и официальный хронист Сепульведы А. Линахе-Конде. Особую благодарность адресую профессору о. Гонсало Мартинесу-Диэсу (S.I.), выдающемуся медиевисту и блестящему знатоку кастильского Средневековья.
Хочу также принести благодарность властям Сепульведы и всем организаторам II Симпозиума по изучению истории Сепульведы (сентябрь 2006 г.), давшим мне возможность посетить город и принять участие в крайне полезных и плодотворных научных дискуссиях.
И разумеется, я благодарен своим коллегам и ученикам: без их безграничного терпения, помощи и сочувствия эта книга никогда не была бы написана.
Раздел I.
Испанский средневековый город как объект исследования: люди, концепции, методологии
Глава 1.
Пиренейские контексты
Мечта историка — остаться один на один с источниками. Однако для медиевиста этой мечте ныне уже не суждено осуществиться. XIX век, великое столетие, когда были заложены основы нашей дисциплины, остался далеко позади. Тогда историки, свободные от груза сложившихся научных теорий, сами создавали теории, исследуя тексты, лишь малая часть которых была к тому времени опубликована. Свободный поиск в архивах, переезды из города в город, из страны в страну в поисках новых, еще не известных коллегам рукописей остались в прошлом. Ныне любое исследование начинается с более или менее развернутого обзора литературы вопроса, с обоснования права на существование еще одной работы, посвященной проблеме, к которой ранее уже неоднократно обращались предшественники.
Для многих историков составление подобного обзора превращается в нудную и вынужденную необходимость, бюрократическое раскладывание по полкам более или менее устаревших концепций. Но возможен и другой подход — живой диалог с предшественниками. Диалог, в котором последние предстают не только авторами энного количества книг, но и живыми людьми, яркими личностями, чувствовавшими дыхание своей эпохи в той же мере, в которой его ощущал великий Анри Пиренн, с гордостью заявлявший «Будь я антикваром, я смотрел бы только старину. Но я историк. Потому я люблю жизнь»[16].
Истории средневекового пиренейского города повезло с яркими личностями. Люди, создававшие основы современных историографических концепций, были не только (и не столько) кабинетными учеными, но и оригинальными мыслителями, выдающимися политиками, для которых исторические труды являлись неотъемлемой частью жизни, а порой и оружием, средством для защиты своих политических и общемировоззренческих позиций. В этом смысле, с одной стороны, несомненный интерес представляют даже явные ошибки, логические неувязки и натяжки, содержащиеся в их работах. С другой стороны, адекватное понимание существа их исследовательских построений может быть достигнуто лишь при учете самого широкого контекста, того духа эпох, вне которого не существует ни этих людей, ни созданных ими текстов.
1. Романтизм, либерализм, медиевализм и образ свободного средневекового города
Первыми средневековый пиренейский город как особый объект исследования выделили историки первой половины XIX в. То было время подъема интереса к истории, обусловленного умонастроениями позднего романтизма (Б.Г. Реизов удачно назвал историографию этого времени романтической)[17]. Влияние этого течения испытали на себе и интеллектуалы пиренейских стран. Их романтизм менее всего был «избыточным продуктом чувственности и фантазии» или «исключительно эстетическим феноменом»[18]. В его основе лежало глубокое и всеобъемлющее влияние французской культуры, в свою очередь, восходящее к немецким истокам[19]. В противовес французскому Просвещению со свойственной ему ориентацией на образы классической (греко-римской) культуры романтизм поставил во главу угла образную систему Средневековья. Так, уже для членов Гейдельбергского кружка (Б. фон Арним, К. Брентано, Э.Т.А. Гофман, Й.Й. фон Геррес, А. Мюллер, Г. фон Клейст, позднее — Я. и В. Гримм и др.), в рамках которого в 1810-х годах сформировались основные направления позднего немецкого романтизма, «Средние века открывали историческое и национальное прошлое немецкого народа»[20]. Далее же, через посредство Я. Гримма, свойственное романтикам восприятие Средневековья начало завоевывать позиции и в области историографии[21].
Во Франции одним из первых идею возврата к традиционным ценностям выдвинул Ф.Р. де Шатобриан (1768–1848). Подобно своим немецким современникам, он дал высокую оценку «феодальному духу Средневековья» и средневековой (главным образом житийной) литературе, этому «полю чудес средневекового воображения»[22]. За этим следовала реабилитация христианства, в том числе и средневекового; более того, оно воспринималось как одна из значимых черт национального своеобразия и как основополагающий элемент национальной идеи[23]. Эти взгляды повлияли и на формирование взглядов интеллектуалов за Пиренеями. Традиционно тесные культурные связи пиренейских стран с Францией способствовали быстрому распространению романтических идей в Испании и Португалии[24].
В частности, сочинения Ф.Р. де Шатобриана стали переводиться на португальский язык уже с 1814 г., а среди многочисленных последователей писателя в этой стране современники выделяли А. Эркулану-де-Карвалью (1810–1877) (подробный разговор о нем пойдет ниже), который даже получил почетное прозвище «Португальский Шатобриан»[25]. Несколько позднее (не ранее 1820-х годов) произведения французского писателя и философа стали доступны и испанскому читателю, который мог ознакомиться с ними в переводах одного из основоположников испанского романтизма, писателя и переводчика Р. Лопеса-Солера. В Испании влияние Шатобриана испытали выдающиеся религиозные философы X. Бальмес и X. Доносо Сортес, ревностные защитники традиций испанского католицизма, вдевшие в нем основу национальной специфики Испании[26]. В конечном итоге подобное восприятие христианства стало одной из ключевых особенностей пиренейского романтизма (наряду с патриотизмом и особым пиететом по отношению к средневековому прошлому (
2. Долгая пиренейская жизнь «свободного римского муниципия»
(Ф. Мартинес-Марина и А. Эркулану)
Распространение идей романтизма было тесно связано и составлением нового типа интеллектуала — не абстрактного мечтателя и завсегдатая аристократических салонов, а активного деятеля, занимающего ответственные государственные должности (таким был и Шатобриан[28]). На Пиренейском полуострове этот тип стал утверждаться еще до середины 1830-х годов, принимаемых обычно за отправную точку истории местной школы романтизма. В Испании воротной вехой стали Освободительная война против французских захватчиков (1808–1813), а также деятельность Кадисских кортесов 1810–1812), депутатами которых были будущий основоположник шпанского романтизма А. Алькала-Гальяно, а также известный историк Ф. Мартинес-Марина.
С Кадисскими кортесами связывается зарождение испанского либерализма как политического течения и направления общественной мысли. И с самого начала испанский (как, впрочем, и португальский) либерализм носил четко выраженный национальный оттенок: в условиях патриотического подъема, вызванного Освободительной войной 1808–1813 гг. с наполеоновской Францией, политическая полиция «афрансесадо» (офранцуженные), которые мыслили в универсалистском духе, воспринятом из сочинений просветителей[29], рассматривалась как проявление коллаборационизма. На первый план выступили национальные интересы и связанная с ними защита наци-шальных особенностей. Характерно уже то, что победившие либералы сохранили в Конституции 19 марта 1812 г. королевскую власть, а также в значительной мере реставрировали права и влияние Церкви: не была восстановлена лишь инквизиция. Эти меры полностью соответствовали представлению о роли этих институтов как важнейших черт национальной специфики[30].