Олег Андреев – Пушкин. Соль-диез (страница 1)
Пушкин. Соль-диез
Под чёрными водами
Исторический детектив
Ты получил чрезвычайные полномочия. Сенат, Синод и все министры поставлены в известность: твое требование — закон. Сопротивление — измена. Но помни: власть, данная мною, не для того, чтобы ты тешил ею свое самолюбие, а для того, чтобы докопался до самой глуби.
Дело это — гнилое. И пахнет от него не только порохом, но и чем-то похуже. Мне нужен не виновный — мне нужна правда. Не та правда, что для газет и для света, а та, что для меня одного. Кто стрелял? Это мы знаем. Меня другое пытает: кто подстроил?
Пушкин — первый поэт России, моя личная боль. Дантес — приемыш Геккерна, которого я по глупости допустил ко двору. Но за ними — тени. Тени в мундирах и во фраках. Кто шептал? Кто анонимные пасквили рассылал, словно приглашения на бал? Кто эту свадьбу с Гончаровой старшей провернул, как шахматную партию? Мне нужны имена.
Ты можешь допрашивать всех. Всех, я сказал. Жандармов — страхом. Геккерна — презрением. Великих князей... великих князей — осторожно, но допроси. Если дойдет до меня — не молчи. Я сам спрошу с братьев. И даже если твой след приведет тебя в этот кабинет, к этому столу, и ты заподозришь, что я что-то знал или проморгал, — ты войдешь и спросишь. Понял? Я дал слово — я его сдержу.
Но смотри: тайна эта умрет с тобой. Никаких мемуаров, никаких писем жене, никаких откровений на исповеди. Попов своим скажешь, что грешен, — грех отпустят, а бумаги твои прочитаю я. Если хоть слово уйдет в народ, если начнутся толки, что царь травил поэта или покрывал убийц, — я тебя не знаю. Ты станешь сумасшедшим, утонешь в Неве или сгинешь в крепости. Выбирай сам.
Иди. Время не ждет. Пока они там, в гостиных, пьют шампанское и судачат о "бешеном арапе", ты должен вынуть эту занозу из тела России. Дай мне знать, когда приступишь. Ответа не жду. Просто начни.
— Ваше Величество, начиная сие дело, я должен знать правду, какой бы горькой она ни была. Скажите мне прямо: вы отдали приказ травить Пушкина или устранить его? Или вы просто позволили этому случиться?
Николай Павлович медленно поднимается из-за стола, подходит вплотную. Его рост, выправка, тяжелый взгляд — всё давит. Тишина длится несколько ударов сердца. А затем он говорит тихо, но с металлом:
«Ты или наглец, каких я не видывал, или единственный честный человек в этой империи после самого Пушкина.
Пауза. Он отворачивается к окну.
Убирайся. Ты мне противен сейчас. Но дело свое делай. И запомни: если бы я хотел его убить — я бы не прятался за спиной французишки. Я бы надел мундир и сам вышел к барьеру. А позволить... позволить этому случиться мог только тот царь, который читает доносы на своих поэтов и думает, что гений можно посадить под домашний арест.
Резко оборачивается.
Я позволил. Да. И теперь это на мне. Ищи дальше. Но если найдешь, что я приказал — приноси мне свою голову на подушке. Я ее приму.»
— Князь, вы провожали гроб Александра Сергеевича в Святогорский монастырь. Вы шли за его телом. А теперь скажите мне, князь: когда вы в последний раз при жизни Пушкина сказали ему правду в глаза? Не те утешительные слова, которыми друзья убаюкивают совесть, а правду о том, что его убивают, а он лезет под пули?
Князь Петр Андреевич Вяземский
(Вздрагивает, словно от удара. Медленно поднимает глаза на следователя. В них — боль, смешанная с горечью.):
«Правду? Вы спрашиваете меня о правде, милостивый государь? Я скажу вам. Я говорил с ним накануне, уговаривал его быть благоразумным. А он он ответил мне: «Ты ничего не понимаешь. Есть вещи, которые дороже жизни и которые защищают до конца». Я не нашел слов, чтобы переубедить его. И это — моя вечная мука».
Следователь делает паузу, давая князю возможность утонуть в собственной горечи, а затем тихо, но внятно произносит:
«Князь, вы были ему другом. Друг имеет право на бессилие. Но сейчас я говорю не с другом — я говорю со свидетелем. Оставьте вашу муку для исповеди. Здесь, в этом деле, меня интересуют не слова Пушкина, сказанные вам накануне, а ваши собственные слова, сказанные Геккерну-старшему за неделю до дуэли. О чем вы говорили с послом? И почему после этого разговора вы написали письмо, которое потом сожгли?»
(Вяземский резко поднимает голову, его лицо каменеет. В глазах вспыхивает настороженность, почти испуг. Он медлит, словно решая, можно ли доверить эту тайну.)
«Вы вы и об этом знаете?»
(Он проводит рукой по лицу, собираясь с мыслями.)
«Хорошо. Барон Геккерн пригласил меня для частной беседы. Он клялся честью, что хочет лишь одного — мира. Говорил, что Дантес готов жениться на Екатерине Гончаровой, лишь бы прекратить сплетни и успокоить Александра Сергеевича. Он просил меня, как друга Пушкина, повлиять на него, убедить его не искать больше ссоры. Я поверил ему, этому старому дипломату. Я написал письмо Александру, прося его о благоразумии, умоляя взглянуть на ситуацию как на досадное недоразумение, которое можно уладить женитьбой...»
(Вяземский замолкает, его голос срывается.)
«А когда я узнал, что Дантес продолжает преследовать Наталью Николаевну и после свадьбы, я понял, что меня использовали. Что я стал слепым орудием в их руках, усыпил бдительность Пушкина. Тогда я и сжег это письмо. Чтобы не видеть свидетельства собственного позора и доверчивости».
Следователь делает шаг вперед, сокращая расстояние между собой и князем. Его голос звучит тихо, но в нем появляется металлическая нотка, которой не было раньше:
«Князь, вы умный человек. Вы старше меня, опытнее в светских интригах. Неужели вы поверили, что старый Геккерн, этот тонкий дипломат, этот "отец", пекущийся о карьере приемного сына, действительно хотел мира? Мир любой ценой? Или вы позволили себе поверить, потому что так было удобно? Потому что правда — о том, что они затеяли настоящую охоту на жену вашего друга — требовала действий, а вы предпочли слова?
Скажите мне прямо сейчас, князь: когда вы сидели с Геккерном и обсуждали условия этого "мира", вы хоть на минуту допустили мысль, что старый барон лжет? И если допустили — почему не сказали Пушкину: "Берегись, Александр, они играют в какую-то другую игру"?»
(Вяземский отшатывается, словно следователь занес над ним руку для удара. Несколько секунд он молчит, борясь с собой, затем тихо, почти беззвучно произносит:)
«Допускал ли я мысль?.. Боже мой, да я каждую минуту этой беседы видел его глаза — холодные, пустые, как у змеи перед броском. Я чувствовал фальшь каждого его слова, каждой отеческой слезы о "бедном Жорже". Но я... я так хотел верить, что можно обойтись без крови. Что рассудок восторжествует. Что Александр перетерпит, переждет, а они уедут...»
(Голос его крепчает, в нем появляются нотки отчаяния.)
«А сказать Пушкину? Сказать ему: "Я знаю, что они лгут, но давай подождем, что будет дальше"? Да он бы выгнал меня вон! Он бы вызвал Дантеса на следующий же день! Я пытался спасти его, щадя его сердце, и... и убил его этим щажением не хуже, чем Дантес пулей».
Следователь внимательно смотрит на Вяземского, давая ему выговориться до конца, и лишь когда тот замолкает, тихо произносит:
«Вы не убивали его, князь. Вы просто оказались слишком порядочны для той игры, которую вели они. Но сейчас речь не о вашей вине — Господь с ней разберется. Мне нужно другое: вспомните каждое слово Геккерна. Не общие фразы о мире, а то, что касалось Натальи Николаевны. Он называл её имя? Говорил о ней как-то иначе, нежели о "супруге вашего друга"? Не проскальзывало ли в его тоне... фамильярности?»
(Вяземский вздрагивает, словно от озноба. Он отводит взгляд, смотрит куда-то в угол кабинета, на тени от свечей.)
«Фамильярности?.. Нет. Он был слишком осторожен для открытой фамильярности. Но был один миг... когда я уже поднялся, чтобы уходить, он взял меня под руку и сказал, провожая до дверей: "Передайте вашему несравненному другу, что мы всё уладили. Его буря утихнет, и он увидит, что мы желали только счастья... всем". Он сделал ударение на слове "всем". И улыбнулся. Такой... понимающей улыбкой. Будто мы с ним, два взрослых человека, понимаем что-то такое, чего не может понять ревнивый муж».
(Вяземский сглатывает, комкает в руках носовой платок.)
«Я тогда подумал: что значит "всем"? Кому он желает счастья, кроме Дантеса и Екатерины? Но прогнал эту мысль, счел её недостойной. А теперь... теперь я понимаю. Он говорил о Ней. О Наталье Николаевне. Он позволял себе желать ей счастья с Жоржем даже в разговоре со мной, другом её мужа! И я... я промолчал».
Следователь делает короткую пометку в своих записях, затем поднимает глаза на Вяземского. Взгляд его становится жестче, но в голосе по-прежнему нет осуждения — только ледяная, методичная настойчивость:
«Князь, эту улыбку и это слово "всем" вы запомнили на всю жизнь. И правильно сделали. Но сейчас мне нужно не ваше раскаяние, а детали. Опишите мне эту улыбку точнее. Она была торжествующей? Пренебрежительной? Или в ней было что-то иное — например, уверенность человека, который знает о вашем друге нечто такое, чего не знает никто?
И ещё: после того разговора, уже по дороге домой, вы не пытались вспомнить — не звучало ли имя Натальи Николаевны в светских сплетнях в каком-то особенном контексте? Не говорили ли, например, что она бывает там-то или принимает знаки внимания от кого-то помимо Дантеса? Мне нужно знать всё, даже то, что казалось вам тогда пустым пересудом».