Олег Андреев – Дети с другой планеты v. 3.0. Этология забытого мира (страница 3)

Это называется «иммунологическая обратная связь через грудное вскармливание». Младенец ползает по квартире, собирает пробы и через мамину грудь заказывает себе индивидуальную партию защитных молекул. Ботинок стал учебным полигоном. Круг замкнулся.

Мы, современные родители, всё портим. Мы кричим: «Выплюнь бяку!», заливаем полы хлоркой, стерилизуем соски и носимся с антисептиками. Мы разрываем эту древнюю связь. Мы лишаем иммунную систему полевых данных, заставляя её скучать и сходить с ума от безделья. А потом удивляемся, откуда у ребёнка аллергия на пыльцу в пять лет или астма на кошачью шерсть. Его иммунитет просто не получил вовремя фотографии фоторобота. Он не знает, что берёза — это мирный житель, а не террорист. И когда встречает её в парке — устраивает войну.

«Гигиеническая гипотеза» — так это называют учёные. А мы называем это «ну вот, опять сопли до колен».

Нельзя говорить о детях, сующих всё в рот, и не вспомнить дедушку Фрейда. Он угадал направление, но перепутал пункт назначения, привязав всё к либидо. Да, ребёнок получает колоссальное удовольствие от процесса. Но это не сексуальное удовольствие. Это удовольствие от всемогущества.

Обратите внимание на трагедию младенца. Руки не слушаются. Хочет схватить игрушку — промахивается. Хочет подползти — падает лицом в ковёр. Мир огромен, неподатлив и насмехается над его беспомощностью. Но есть одна часть тела, которой он управляет идеально, филигранно, с самого первого вздоха. Это рот.

Я присосался — пришло тепло и молоко. Я укусил маму за плечо — мама ойкнула, и мир изменился. Я выплюнул невкусную кашу — и этот кулинарный ужас исчез из моего поля восприятия. Это и есть оральное всемогущество. Первая победа воли над хаосом материи.

И когда мы выхватываем у ребёнка изо рта подобранную с пола пуговицу с криком «Фу!» — мы не просто заботимся о его безопасности. Мы посягаем на его базовое чувство контроля. Мы говорим: твой главный инструмент познания — вне закона. Твой способ влиять на мир — отвратителен. И он не понимает, почему. Он просто чувствует: что-то важное, чем я живу, — маме противно.

Теперь перенесёмся из младенчества в возраст постарше. Году к двум-трём. Рот уже не главный исследователь. Главными становятся руки и ноги. И грязь никуда не девается — она просто перемещается с языка на ладони и коленки.

Здесь я хочу рассказать историю, которая случилась с моим знакомым. Назовём его Андрей.

Андрей стоял на дачной лужайке и смотрел, как его двухлетний сын Ваня ковыряет пальцем коровью лепёшку. Не просто ковыряет — изучает. С тем сосредоточенным, почти молитвенным выражением лица, с каким реставратор снимает вековую пыль с фрески.

Андрей — человек, у которого в машине три вида влажных салфеток. Дома робот-пылесос знает его маршрут лучше, чем жена. Когда родился Ваня, Андрей купил стерилизатор, который гудел так, будто готовил инструменты к операции на открытом сердце. И вот теперь этот самый Ваня, его драгоценный, стерильный мальчик, сидел перед большой, влажной, дымящейся на утреннем солнце лепёшкой и выковыривал из неё непереваренную травинку.

Андрей хотел закричать. Правда хотел. Но вместо крика вышел только сдавленный звук — так пищит модем, когда теряет связь с сервером.

И тут Ваня обернулся. Поднял на отца глаза и громко, на весь луг, объявил:

— Папа, смотри! Тёплое! И блестит!

Он нашёл в коровьей лепёшке «глазки». Потому что она была влажная и блестела на солнце. И в этот момент Андрей пережил то, что я называю родительским расколом.

Одна часть его мозга — та, что обучена передачами про паразитов и чтением состава на этикетках — орала сиреной: «КИШЕЧНАЯ ПАЛОЧКА! ЯЙЦА ГЕЛЬМИНТОВ! НЕМЕДЛЕННАЯ САНИТАРНАЯ ОБРАБОТКА ВСЕГО ЖИВОГО!»

Но была и другая часть. Та, что ещё помнила, как он сам в пять лет ел немытые яблоки с ветки и был абсолютно счастлив.

Вот про этот раскол и пойдёт речь дальше. Про то, как в каждом из нас живут два человека: один моет руки перед тем, как помыть руки, а второй помнит, что мир — это не стерильная коробка, а большой, влажный, пахнущий, блестящий на солнце организм.

Новорождённый человек — существо без брезгливости. Он спокойно спит лицом в собственной слюне. Годовалый исследователь, размазывающий кашу по волосам, — не грязнуля, он тестирует текстуру. Двухлетка, задумчиво облизывающий ботинок, которым только что прошёлся по луже, — не кандидат в инфекционное отделение, он собирает пробы среды. Трёхлетка, ковыряющий лепёшку, — не будущий пациент гастроэнтеролога, а полевой биолог в естественной среде обитания.

Отвращение — не базовая прошивка. Страх, радость, гнев идут в комплекте с мозгом, как предустановленные приложения. А отвращение — это софт, который мы, взрослые, загружаем вручную. Годами. Старательно. С выражением лица «ты что, поросёнок?».

Мама морщится — сигнал «опасность». Папа шипит «фу» — сигнал «стыд». Бабушка отдёргивает руку — сигнал «табу».

Мы — живые инструкции по технике безопасности, и мы учим ребёнка не хотеть прикасаться к миру. Плата за этот урок высока. Мы отсекаем не только гипотетических гельминтов, но и целую вселенную запахов, текстур, бактерий, ради знакомства с которой, собственно, и стоит иметь нос и кожу.

Современный ребёнок трогает в основном пластик. Гладкий, безжизненный, стерильный пластик игрушек. Иногда — холодный экран планшета. Всё.

А его тело помнит другие текстуры. Тёплую землю. Холодную глину. Мокрый песок. Шершавую кору. Липкую грязь. Всё это — не просто «грязь», а богатство ощущений, необходимое для развития мозга. Чем разнообразнее тактильный опыт в раннем детстве, тем богаче нейронные связи в сенсорной коре. Ребёнок буквально умнеет на уровне тела.

Стопа человека содержит около двухсот тысяч нервных окончаний. Когда ребёнок босиком вдавливает пятку в холодную грязь, в его мозг летит салют сигналов: «Здесь мокро», «Здесь скользко», «Здесь неровно». Мозг учится балансировать по живой обратной связи с планетой.

Обутый в кроссовок с амортизацией, ребёнок теряет эту связь. Он перестаёт слышать землю. Ему становится скучно ходить просто так. А мы потом удивляемся: «Почему он не хочет гулять?»

Иммунитет — не хрустальная ваза. Это гарнизон в крепости. Если в крепость годами не заходит никто, кроме своих, солдаты жиреют, скучают и начинают палить по воробьям. Безобидная пыльца берёзы кажется им вражеским десантом. Начинается аллергия.

Если же в крепость с детства захаживают разные гости — и торговцы с диковинными товарами, и бродячие музыканты, и просто чудаковатые соседи, — гарнизон учится отличать реальную угрозу от безобидного прохожего. Он спокоен. Он адекватен.

Коровья лепёшка, грязная лужа, немытое яблоко с ветки — это и есть те самые купцы и музыканты. Лишая ребёнка этого опыта, мы оставляем гарнизон без учений. И он сходит с ума от скуки.

Когда мы с брезгливой гримасой отдёргиваем ребёнка от грязи, он слышит не «это опасно». Он слышит: «То, что тебе нравится, — отвратительно. То, что ты делаешь, — мерзко. Ты сам, когда ты естественный, — неприемлем».

Сначала это про ботинок во рту. «Фу, брось бяку».

Потом это про грязные руки. «Отойди, ты весь в земле».

Потом про пот. «Не прижимайся, ты вспотел».

Про тело в пубертате. «Не трогай лицо руками, жирно».

А потом мы имеем тридцатилетнего человека, который не может выключить свет в спальне, потому что стесняется своего тела. Который тратит ползарплаты на духи, лишь бы никто не учуял, что он — живой.

Цепочка тянется от коровьей лепёшки до кабинета пластического хирурга.

Я не говорю, что гигиена не нужна. Нужна. Мы живём в обществе, и мыть руки перед едой — правильно. Но между «помой руки» и «ты отвратителен» — пропасть.

Разумная гигиена: «Ты поиграл с землёй. В ней живут микробы, которые могут не понравиться твоему животику. Давай помоем руки, чтобы живот был счастлив». Это забота.

Невротический стыд: «Фу! Немедленно брось эту гадость! Ты весь в грязи, как поросёнок! Смотреть противно!» Это отвержение.

Первое учит ребёнка мыть руки. Второе — мыть себя.

Ребёнок, которому говорят второе, не станет чище. Он станет тревожнее. И однажды перестанет исследовать мир. Потому что мир — грязный. А быть грязным — стыдно.

Я не призываю вас разрешить ребёнку есть песок ложками или закусывать собачьим кормом. В песке современной песочницы могут быть не только безобидные бактерии, но и осколки стекла, реагенты и продукты жизнедеятельности местных голубей. Бдительность никто не отменял.

Но есть золотая середина между стерильной клеткой и свинарником. Она не в том, чтобы отменить гигиену, а в том, чтобы изменить интонацию и дать грязи легальное место.

Вот несколько историй — не инструкций, а скорее наблюдений.

Первое. У моей знакомой Лены на даче есть «дикий угол». Кусок земли, который не пропалывают и не удобряют. Её сын назвал это место «Лаборатория Жуковедения» и пропадает там часами. Лена в это время пьёт чай на крыльце и не дёргается. Потому что у грязи есть легальное место. Это меняет всё.

Второе. Папа с дочкой двух с половиной лет нашли на прогулке ржавый гвоздь. Папа не заорал. Он присел и сказал: «Смотри, какой он старый и фактурный. Видишь, рыжий слой? Это ржавчина. Она острая, можно пораниться, поэтому мы его трогаем аккуратно, а потом выкинем и помоем руки». Дочь с уважением положила гвоздь на лавочку. Исследователь внутри неё не был убит. А руки они помыли.